Лида Айлярова живет в нескольких минутах ходьбы от бесланской школы №1, сегодня ей чуть за шестьдесят. В день теракта она привела на школьную линейку своего сына Асика и вместе с ним оказалась в заложниках. Лида не любит вспоминать те дни и не общается с журналистами, но для «Петербургского дневника» сделала исключение.

– Какие воспоминания у вас остались от страшного дня 1 сентября 2004 года?

– От этого дня у меня в памяти остались лишь какие-то разрозненные, дикие картинки. Моему сыну Асику тогда было семь с половиной лет, и я повела его в школу во 2-й класс, на линейку. Он очень хотел увидеть свою учительницу Эмму Хасанову, она потом погибла в спортзале вместе со своим сыном. Асик ее очень любил и искал в то утро по всей школе. Мы подарили ей цветы и вышли на площадь, где уже все ждали начала линейки. Светило солнце, играла праздничная музыка, все ждали торжественного выхода первоклашек, и в этот момент начался какой-то грохот, стрельба. Никто поначалу не понял, что случилось, и тут с двух сторон террористы с автоматами начали загонять толпу детей и взрослых в спортзал. Нам всем некуда было больше деваться, и люди огромной толпой набились в зал, нас всех рассадили на полу. Оттуда нам бежать уже было некуда.

Многие не сразу поняли ужас нашего положения. Один мужчина попытался было пристыдить бандитов, и его сразу же, без лишних разговоров, застрелили. Труп этого мужчины почти до вечера пролежал в зале, прямо посреди толпы детей. Вечером бандиты заставили мальчиков постарше вынести тело из зала. Бандиты почти сразу заставили нас повыкидывать на пол все, что у нас было в руках, карманах и сумках. У меня был с собой кошелек, там было рублей 300-400. Мой сын положил их в карман, а кошелек мы выкинули к стене зала. Эти деньги Асик сохранил до самого освобождения, говорил: «Вот мы выйдем отсюда и сразу же купим на них большой холодный арбуз и много воды!»

– Как вы смогли просидеть так долго в такой толпе и жаре?

– В первый день еще было терпимо, бандиты выводили группами из зала тех, кому нужно было в туалет. Нам также давали пить воду. Но на второй день, когда переговоры с властями застопорились, они прекратили давать нам воду. Вскоре начался настоящий кошмар: взрослые еще как-то терпели, а дети плакали и сильно просили пить. На улице, как назло, стояла сильная жара, а пластиковые окна в спортзале были наглухо закрыты. Там было невыносимо жарко и душно, все люди сидели мокрые от пота.

У многих из них были пустые бутылки из-под воды, и вскоре дело дошло до того, что люди мочились в эти бутылки, и потом это же им приходилось пить… Я до сих пор помню, как эти бутылки ходили по залу, из рук в руки… Потом нас бандиты еще и перестали выводить в туалет, и стало совсем тяжко, многие дети писались под себя… А совсем маленькие дети, младенцы, буквально надрывались от крика. И от этого было еще хуже.

На второй день к нам в зал зашел бывший глава Осетии Руслан Аушев, одетый в длинный плащ. Он увидел скамейку в спортзале, на которой сидели женщины с грудничками, они так пришли провожать старших детей в школу. Он вышел вместе с двумя террористами, и вскоре женщин с младенцами освободили безо всяких условий. Когда они вышли из зала, мы с сыном сразу же заняли их места на скамейке, сидеть на жестком полу было уже невыносимо. Думаю, это нас в итоге и спасло.

– Вы помните момент штурма спортзала?

– Да, мы сидели у стены, недалеко от баскетбольного кольца, куда бандиты заложили одну из бомб. Наша бомба взорвалась первой, я вцепилась в сына, закрыла его собой, и почувствовала сильный удар в грудь и в ногу. Поражающие элементы, которыми была начинена бомба, сначала влетали в стену зала, а потом от стены – мне в волосы, по касательной. После взрыва на полминуты воцарилась глухая тишина, а затем раздался второй взрыв, из другого кольца.

Затем мужской голос начал кричать: «Прыгайте в окна!» Я поначалу не поняла, думала, что окна все еще наглухо закрыты, но взрывами их просто вынесло наружу. Также из-за взрыва в стене образовалась большая дыра наружу. Мы вместе с Асиком пробрались к этой дыре, нам пришлось фактически пробираться между трупами детей и взрослых, убитых взрывами. Когда мы вылезали, бандиты начали по нам стрелять, они сильно ранили моего племянника, который тоже был с нами.

Я была в шоке, с травмированной левой ногой и, вылезая из зала через дыру в стене, упала прямо под стену зала. Некоторое время заложники вылезали наружу, переступая через меня. Потом меня подняли, и я, хромая, с полминуты шла под обстрелом бандитов, думала: «Вот, прямо сейчас меня убьют». Но они каким-то чудом ни разу не попали в меня. Я вышла к нашим военным, которые укрыли несколько десятков заложников в пришкольном сарае, пока шла перестрелка с бандитами. Здесь нам дали чистую воду, которую мы не видели почти сутки. Трудно передать то чувство, с которым мы начали ее пить.

Потом нас оттуда вывели наружу, и я попала в руки к медикам. Здесь выяснилось, что я серьезно ранена – левая голень была разорвана взрывом, мне ее потом долго лечили. Также доктора потом долго удаляли у меня из груди и головы поражающие элементы. Часть из них так и осталась у меня в груди, врачи сказали: «Лучше не трогать, можно только навредить организму». Потом я еще несколько лет «звенела», когда проходила через металлодетекторы.

– Последствия теракта вы ощущали еще долго?

– Мы с сыном несколько месяцев провели в больницах. У меня были физические поражения, повлекшие проблемы с гинекологией, а у него – тяжелые психологические травмы. А через год у меня умер муж: он и до трагедии был сердечником, а эти три дня его буквально доконали. Все время, пока мы с сыном были в заложниках, муж сидел неподалеку от школы и курил сигарету за сигаретой. Время от времени ему становилось плохо, он падал в обморок, и его относили домой. Но, когда он приходил в себя, он опять вставал и шел к школе. Я недавно нашла вырезку из журнала того времени – фотокорреспондент снял, как мой муж, черный от горя, сидит и курит во дворике рядом со школой…

Когда я выздоровела, то вернулась на работу. Несколько лет я была сотрудником строительной организации, которая ремонтировала школы и детсады. А потом по решению ЕСПЧ нам сделали выплату, и мы вместе с подругой открыли свой магазин в Беслане, я стала мелким бизнесменом. Сейчас я уже на пенсии. Честно говоря, я стараюсь лишний раз не вспоминать эти страшные события, но они иногда сами напоминают о себе – сны страшные снятся и т. д. Мой сын Асик, хотя и стал уже взрослым, тоже периодически сталкивается со страшными воспоминаниями.

По его словам, та трагедия выработала у него толерантность к смерти. В 2022 году он ушел добровольцем на СВО, и, когда он приезжал ко мне в отпуск, говорил: «Мама, там я видел все ужасы, которые только возможно. Но многие из них меня уже были не способны напугать». Он мне никогда не рассказывал, чем занимается в зоне СВО, говорил только: «Мы стоим на границе с Украиной, все в порядке». А потом его наградили орденом Жукова (награда дается за успешное проведение войсковых операций на стратегических направлениях. – Прим. ред.), и я подумала – такие награды не даются просто за какое-то там стояние в тылу. Сейчас он вернулся с СВО и живет в Москве.

– После теракта вы получали какие-то выплаты от государства?

– Вскоре после теракта нам выдали по 50 тысяч рублей (около 2 тысяч долларов. – Прим. «ПД») Потом мы вместе с частью бывших заложников подавали иск в ЕСПЧ, и нам по его решению выплатили еще по 500 тысяч рублей (около 18 тысяч долларов). Также у нас в Беслане построили новые дома, специально для бывших заложников, там многим давали жилье, и нам с Асиком дали двухкомнатную квартиру.

– Вы принимаете участие в памятных мероприятиях?

– Да, вместе с другими бывшими заложниками мы периодически заходим в школу №1, а также на кладбище «Город ангелов». Также у нас здесь регулярно проходят крестные ходы в память жертв. Я стараюсь участвовать в них в меру сил.