Август 1998 года. В Петербурге заканчивается короткое северное лето: сыро, пасмурно, около плюс шестнадцати. Мы с папой едем по Невскому проспекту покупать подарок на бабушкин юбилей.

Неподалеку – у Смольного – идет возведение новой набережной, такие же работы – на Обводном канале у пересечения с Лиговским.

А еще дорожники полностью реконструируют один из самых коротких городских проспектов – Владимирский, в конце которого строится стеклобетонная громадина с ротондой на крыше. Здание горожане вскоре прозовут «подстаканником».

За несколько лет рыночной экономики термин «у. е.» – «условные единицы» – вошел в бытовой язык, но при этом стабильность рубля казалась одним из немногих понятных правил новой жизни.

А 17 августа это правило перестало работать. Правительство и Центробанк объявили о «реструктуризации государственного долга», «расширении валютного коридора» и «моратории по части внешних обязательств». Через двое суток экономический кризис уже перестал быть уделом исключительно финансистов.

И 28 лет назад, 19 августа, «Известия» вышли с массивным заголовком на первой полосе: «Сегодня спасти банки – это спасти экономику». Формулировка точно передавала масштаб происходящего: проблемы рынка государственных облигаций уже били по банкам, курсу рубля и доверию к финансовой системе.

На второй полосе диагноз редакции становился еще жестче: «Рубль упал – власть отжалась». Репортеры писали о политическом кризисе, который начинал разворачиваться вслед за финансовым.

Правительство Сергея Кириенко оказалось под мощным давлением, а Государственная дума готовилась к внеочередному заседанию, прервав свои летние каникулы.

В Петербурге такие споры быстро приобретали вполне материальное выражение. Дорожавший доллар менял планы предпринимателей и обесценивал семейные накопления. Покупка техники, ремонт или отпуск внезапно превращались в гонку со временем: деньги требовалось потратить раньше, чем они потеряют очередную часть стоимости.

Банковский кризис добавлял тревоги. Финансовые структуры, еще недавно олицетворявшие новую капиталистическую Россию, зависели от государственных бумаг и межбанковских расчетов. Теперь устойчивость этой конструкции вызывала все больше вопросов, а вкладчики начинали думать о сохранности собственных денег.

Западная реакция, собранная «Известиями» в отдельном материале, показывала еще один масштаб проблемы: российский кризис уже переваривали в Вашингтоне, Лондоне и Париже. Стратегические решения Москвы воспринимались как действия, способные ударить далеко за пределами России.

А вот «Комсомольская правда» в тот же день поймала другой нерв эпохи. На первой полосе – почти хулиганский заголовок: «Если доллар будет восемь, все равно мы жить не бросим». И правда: в обменниках курс за один американский доллар уже доходил до восьми – восьми с половиной рублей, и сама эта цифра казалась невероятной. Ведь еще несколько дней назад он был шесть с небольшим… Знали бы россияне, что к концу 1998 года доллар будет стоить больше двадцати…

Особую историческую рифму газетным публикациям добавляла дата. Ведь ровно за семь лет до этого, 19 августа 1991 года, случился путч. Но тогда страна наблюдала кризис политической системы. В августе 1998-го испытание проходила уже экономика.

Медиа тех дней пытались считать проценты, прогнозировать цены и искать управляемый сценарий. А в повседневной жизни решения были проще: собрать детей в школу, ведь учебный год – через две недели; вывезти пенсионеров с дач накануне осени; успеть купить все необходимое до очередного скачка цен…

Те два газетных номера сохранили сам нерв августа 1998-го: «Известия» зафиксировали масштаб системного сбоя, «Комсомольская правда» – самоиронию человека, у которого на глазах рассыпались привычные правила.

Уже спустя несколько недель навсегда изменятся курсы валют и названия банков, обанкротятся многие новые русские. Но эти газетные заголовки останутся слепком момента, когда доверие к новой экономической реальности безвозвратно растаяло.

В предыдущем выпуске Кирилл Смирнов рассказывал о праздновании 250-летия Ленинграда.