– Динара, вы родились в Каспийске. Каким было детство в этом городе, чем оно запомнилось?

– О детстве принято говорить с доброй ностальгией в голосе. Вспомнилась цитата из фильма «Карнавал» про то, что нигде звезды не светят так ярко и пленительно, как в городе детства. Я, правда, мало интересовалась небом, земля для меня была более магнетической плоскостью.

Каспийск – это город, из которого не хочется уезжать надолго. Небольшие улочки, по которым можно было дойти до моря, казались самыми безопасными. В девяностые в нём и людей было немного – тысяч 60, сейчас вдвое больше. И все будто были знакомы друг с другом. Особенно тепло от мыслей о районе, в котором я росла. Это был частный сектор, в котором все друг друга знали. Такое старое и уже почти забытое добрососедство. Я дружила и училась в школе с ребятами, чьи родители дружили и учились в одном классе с моей мамой. С одним мальчиком (мы с ним были отличниками, ходили на все олимпиады) мы и теперь на связи. Не видимся, правда, потому что живем в разных концах страны, но созваниваемся по важным поводам.

– Расскажите о вашей семье, о тех людях, которые вас воспитали.

– Я росла с мамой, дедушкой и бабушкой. Мама всегда была строгой (образование педагога сказывалось), но зато её родители баловали любимую внучку за троих. Это были лучшие люди на свете. Бабушка, простая женщина из села, до пенсии работала поваром. Естественно, питались мы хорошо. А закрутки – это песня! Ничего вкуснее я в жизни не ела. Дед же был человеком академически образованным, работал в Министерстве спорта республики, дружил с легендами спорта. Помню, что они приезжали в гости. Тогда я и не понимала, что те самые вкусные конфеты Динарке, внучке Нурадина Керимовича, привез пятикратный чемпион мира по вольной борьбе Али Алиев.

Особенно много хочется говорить о деде, потому что он стал отцом. Не заменил – именно стал. Я никогда не ощущала себя ребёнком в неполной семье. Он повёл меня в первый класс. Радовался каждому моему успеху: грамотам и золотой медали в лицее, красным дипломам в университете. Я знала, что он гордится мной. Не вслух, без объятий (у нас так не принято), но внутри, так, насколько это возможно. Он был моим ангелом-хранителем. Его я потеряла в 2014 году. Через год ушла и бабушка.

– В одном из интервью вы сказали, что любите Россию «сумасшедшей любовью». Откуда родилась эта любовь у ребёнка 90-х, взрослеющего на фоне тяжелейшей войны на Кавказе?

– Преодоление трудностей создает мощную психологическую связь, и это не только про любовь человека к другому человеку, но и про чувства к Родине. Когда ты видишь войну и переживаешь её, ты прирастаешь к земле. Ты замечаешь то, что раньше не привлекало внимание. Ты начинаешь ценить состояние мира и людей, которые вместе с тобой в нём находятся. Сопереживание боли военного времени создает мощный эмоциональный клей. Пережитый вместе стресс превращает людей в сплоченную группу с глубокой степенью доверия друг к другу.

– Чем запомнилась война на Кавказе? Как она для вас началась?

– Я говорила выше о добром детстве, но у меня оно было не самым радужным. Дважды я видела зло – абсолютное и непоправимое.

В шесть лет я впервые узнала, что такое теракт. В ночь на 16 ноября 1996 года прогремел взрыв в 82-квартирном панельном доме. В результате теракта погибли 68 человек, в том числе 20 детей. Большинство из погибших были сотрудниками Каспийского пограничного отряда и членами их семей. Я помню, как проснулась от того, что наш дом будто подкинуло и бросило назад. Все стекла вылетели. Мы с мамой побежали на балкон. В доме напротив шириной почти 80 метров образовался 40-метровый проем. По краям кричали люди и звали на помощь. Мама завернула меня в одеяло и понесла до дома деда. Почти четыре километра, не оглядываясь и не говоря ни слова. Оставив меня, она вернулась назад. Весь город тогда пришёл на помощь, и по-другому быть не могло.

А потом было 9 мая 2002 года. Мы, семиклассники каспийских школ, выстроились в шеренги и отправились на парад. Я училась в лицее № 8, потому наш отряд располагался ближе к концу шествия. Взрыв прогремел в 09:45, примерно в 300 метрах от центральной площади города. Взрывное устройство было заложено на обочине дороги и сработало в момент прохождения праздничной колонны, во главе которой шли морские пехотинцы и учащиеся 1-й и 2-й школ. Полсотни жизней в один миг. Нас развернули и гнали, как испуганных телят. Не дай Бог увидим, что там…

Проходя по этим местам, я ненамеренно замедляюсь, потому что память не даёт мне шанса убежать отсюда. Да я бы и не смогла. Не захотела. Это моя земля, и все раны её – мои раны.

Когда случился 2022 год, я поняла, что события в Донбассе коснулись каждого. И они не где-то далеко, а в каждом нашем доме. В Дагестане нет семьи, которой бы не коснулась специальная военная операция. Мы не понаслышке знаем, что такое терроризм, и потому особенно чутки к происходящему.

– Как, с какими мыслями и чувствами вы встретили 24 февраля 2022 года? Как вы сами понимаете или ощущаете данный конфликт?

– Было тревожно тогда, тревожно и сейчас. Мы обязаны защитить людей, вот и всё. Нас не так воспитывали.

– Вы возглавляете кафедру журналистики МФЮА. Сфера журналистики с 90-х годов была одной из главных целей работы прозападных сил внутри России. Как ваше профессиональное окружение встретило начало СВО? Стала ли российская журналистика более суверенной после 2022 года?

– К моему большому сожалению, в нашей среде много либералов-говорунов, которые предпочитают, условно, «осуждать, не читая». Я прежде пыталась с ними спорить, тыкала в уроки истории и прочее, но потом поняла, что это бессмысленно. Это не про суверенность – скорее про ограниченность. Что касается нынешней журналистики… Ну есть что почитать и посмотреть. К сожалению, мало толковой аналитики, художественно-публицистические жанры совсем плохи. Хочется верить, мои подопечные их реанимируют.

– Какие они – ваши студенты? Чем живут? Интересуются ли происходящим конфликтом, переживают ли за страну?

– Нормальные дети, здоровый градус недоверия к миру. Слушают всякое, читают – того хуже, но кто из нас не делал то же самое лет в 17?

У меня есть одно правило, которое они обязаны соблюдать. Я впускаю опоздавших, не читаю нотаций не выполнившим домашнего задания, но ко мне категорически нельзя приходить не «на нерве». Их должно трясти от негодования – по любому поводу. Должна быть какая-то проблема, которая их по-настоящему волнует. Что угодно, хоть истребление креветок. Они знают, что в тот момент, когда их перестанет волновать происходящее, их накроет равнодушие – враг профессионального журналиста и хорошего человека.

– Как с молодым поколением нужно говорить о происходящем сейчас в России и в мире? Что самое главное необходимо до них донести и каким образом?

– То, что они важны. И только через открытый диалог и доверие. Главное – слушать и слышать молодое поколение, предлагать им реальные социальные лифты и возможности для самореализации. Разговор должен вестись на равных, без назидания.

Молодёжи не нужны штампы и лозунги, навязанные мысли.

Нельзя обесценивать их переживания. Нельзя стать авторитетом, указывая аудитории на то, что она слишком молода и ничего не смыслит в жизни. Смыслит, ещё как! Половина моих студентов сама оплачивает своё обучение, работая до поздней ночи. Другая половина умудряется помогать родителям. Это поколение знает, что такое труд, уж поверьте. И только искренность, соответствие слов поступкам могут убедить этих ребят в чём-то. Дела, которые громче слов.

– Меня когда-то поразила ваша «Поэма для четвертого». Насколько она автобиографична?

– Многое в поэме – правда. По сути, всё, кроме первой части, о маме. Она подсмотрена. Часть про деда – полностью автобиографична. Про студента – изменена только местность. В октябре 2022 года мой дагестанский студент Супьян Кукуев отправился на СВО. В ходе спецоперации он получил медаль «За отвагу». Парень полз несколько километров с рюкзаком и боеприпасами, чтобы вывести сослуживцев из окружения и спасти их. Он погиб в одном из сражений за село Работино в Запорожской области. В поэме фигурирует Марьинка.

Наверное, сейчас эта поэма для меня – самый дорогой текст, который мне очень тяжело читать. Собственно, я читала его только раз, на фестивале «Традиция» в Москино. Еле дочитала.

Что касается лирики, конечно, да. Было бы глупо отрицать, что стихи пишутся сами собой, без переживания описываемого. В них есть собирательные образы, есть и вполне конкретные адресаты. Я так, через стихи, молюсь о том, чтобы все они вернулись домой. Хочется верить, Бог принимает и такие молитвы.

– Что вы думаете о феномене современной гражданской поэзии и современной военной прозе? Составили ли они реальную конкуренцию прозападному лобби в литературе?

– Стихи и проза сейчас пишутся хорошие. Про историческую память, традиционные ценности, любовь. Разве этому можно противостоять? Всё остальное настолько временно и ничтожно, что обязательно сойдёт на нет. Оно отражает сиюминутные социальные, этические или политические запросы. Оно может быть злободневным, в этом и сила, и слабость, поскольку такие тексты быстро устаревают, из-за чего искусство, опирающееся только на них, теряет актуальность и испускает свой бездуховный дух.

– Кто из современников – ваши любимые поэты и писатели, и кто из авторов, на ваш взгляд, уже вписан в историю страны?

– Не люблю отвечать на вопрос про любимых современников, потому что всегда кто-то обижается. Писатели – народ очень ранимый. Назову по паре, а остальных буду любить про себя. Два самых любимых прозаика – Захар Прилепин и Алексей Иванов, два любимых поэта – Дмитрий Филиппов и Инна Кучерова.