На сцене Театра Академии танца Бориса Эйфмана в Санкт-Петербурге 24–25 октября состоится премьера шоу «Ушастые истории. Хранители света». Новый масштабный проект хореографа Святослава Мельникова создан специально для школьников и подростков. Это откровенный разговор с юным зрителем на стыке современного балета и драматического театра. В центре спектакля – школа мечты, подростки, профессора, взросление, учеба и даже школьный бассейн.

– Святослав, ваш проект «Ушастые истории» заметно повзрослел. Если первое шоу было рассчитано на малышей, то «Хранители света» – это уже заявка на серьезное подростковое фэнтези. Как вместе с аудиторией изменился язык танца и спецэффектов?

– С точки зрения хореографии всё стало значительно сложнее. Танец теперь работает сразу в нескольких плоскостях и на разных уровнях, что создает сумасшедшую динамику. Для артистов это суперсложная задача, но те эмоции, которые они испытывают во время исполнения, превращаются в лавину энергии, сбивающую зрительный зал. Если говорить о магии и визуальном языке, то объединение Ушастых – это всегда мощная, озорная и невероятно энергичная история. Они буквально заряжают друг друга на сцене.

 – Вы создали на сцене Академию Света и сравниваете её с Хогвартсом. Но, помимо магии, в сюжете много чисто человеческих, близких подросткам тем – дружба, сомнения, страхи. Какую из этих тем лично вам было важнее всего выразить через хореографию?

– На мой взгляд, основная магия в Академии Света и других локациях нашей Вселенной заключается в том, что все персонажи – какими бы волшебными или обладающими сверхспособностями они ни были – испытывают абсолютно человеческую гамму чувств. Им знакомы те же переживания, триггеры и радости, что и всем нам. Это позволяет читать их судьбы как открытую книгу, рефлексировать и видеть в них себя. Именно поэтому на плечи хореографа легла тяжелая, но очень интересная задача: раскрыть, подсветить и проявить через лексику танца полярные состояния – как положительные, так и глубокие негативные, сложные переживания.

– Подростковый возраст – это время жесткого внутреннего кризиса. Какие именно страхи и сомнения современных тинейджеров вы заложили в основу сюжета? Что сегодня больше всего волнует это поколение, судя по вашим наблюдениям на репетициях?

– На мой взгляд, переживания подростков абсолютно созвучны переживаниям взрослого человека. Местами они утрированы и максимально раздуты – особенно в том, что касается внешней оценки, неуверенности в себе и острого ощущения собственной неправоты. Основной конфликт тут – вокруг ошибок, которые мы все совершаем. Умение признать свою ошибку, простить её себе и двигаться дальше – это сложнейший навык. Ошибаться – нормально. Ненормально – отрицать это, погружаться исключительно в негативные краски, не уметь себя прощать и глобально не принимать. Этот внутренний конфликт откликается и во взрослом сознании. Когда на репетициях мы берем триггерные моменты персонажей и проходим их с молодыми юношами, девушками и взрослыми артистами, все они пропускают сюжет через линию собственных переживаний. Хочешь ты того или нет, наше тело на уровне невербалики всё чувствует и показывает.

Поэтому хореографические и драматические сцены проходят для артистов как терапия, где они проживают сложные моменты. Работая над ролями, мы все немножко вместе взрослели, мудрели и находили силы поступать правильно, даже если в моменте это трудно. Эту психотерапию мы проходили всем коллективом. В рамках драматургии мы всегда применяем метод положительной перспективы: даем персонажам право на ошибку и обнадеживающие моменты, которые позволяют посмотреть на ситуацию под другим ракурсом. Очень важно не перекрывать всё одной негативной краской, чтобы герои не получались однобокими, а зритель учился у них силе духа.

– Как хореографу передать эти чисто подростковые сомнения через пластику тела и движения персонажей на сцене?

– Всё, что делают артисты на сцене, создается не одновекторно, а во взаимном поиске. По сути, у нас происходит то же самое, что и в драматическом театре: соединение актерского мастерства и работы танцовщика. Вся лексика соединяется в единое пространство, где пребывает живой человек.

Состояние персонажей рождается в процессе глубокого драматического анализа. Когда артистам становится понятна позиция и чувства их героев, они начинают пропускать готовую, собранную хореографом лексику через фон собственных чувств.

Иногда артист поддается эмоциям больше, чем это заложено в жестких рамках рисунка, переводя танец на глубоко эмоциональный язык самого персонажа. С сухой технической точки зрения танец может выглядеть менее «выгодно» или идеально правильно, но зато становится честным, живым и захватывающим. У нас несколько составов, и каждый артист пропускает роль через себя по-разному, в меру своей погруженности. Мы не навязываем им искусственные состояния – мы прорабатываем их вместе, и это проявляется как живая телесная реакция внутри танца. Да, многочасовая проработка каждого элемента – это тяжелый труд, но он дает возможность увидеть на сцене не просто заученные движения, а подлинное проживание роли. Зритель может сопереживать герою, следовать за ним.

В самом танце, наряду с мощными и красивыми моментами, есть движения, которые в кавычках можно назвать «некрасивыми». Но именно за счет них транслируется искренность, честность и хрупкость героев. Я очень горжусь тем, что нам удается находить такие пластические решения. Это создает эффект обнаженной души, благодаря которому зритель узнает в персонаже себя. В этом и заключается истинная сила танца.

– Ваш главный злодей Мистер Дым – это, по сути, обиженный и одинокий ребенок, который мстит миру. Не боитесь ли вы, что юный зритель в зале начнет сочувствовать и сопереживать абсолютному злу, а не «силам Света»?

– Что касается Мистера Дыма – мы действительно рассказываем историю о том, как маленький ученый-вундеркинд, человек не по годам умный и изначально имеющий самые добрые помыслы, сталкивается с жестокими обстоятельствами. У него практически нет выбора, он движется по течению, из которого не может выбраться. Показывая эту хронологию поступков, мы создаем сложного, глубокого антагониста, но это ни в коем случае не оправдание и не романтизация зла.

Даже будучи поглощенным тьмой, наш антагонист в итоге совершает очень важный, благородный поступок, который поддерживает мировой баланс вселенной «Ушастых». Не каждый положительный персонаж способен на такое. Благодаря его усилию и жертве будущая вселенная становится такой прекрасной и сияющей. Это вызывает огромное уважение и сострадание. Но любой зритель – и юный, и взрослый – увидит обстоятельства и поймет главную мораль, которая важна во все времена: у тебя всегда есть выбор. Даже злодей способен совершить поступок по чести и совести вопреки всему. Это важный урок для наших юных зрителей.

– Вы управляете армией из 70 молодых танцовщиков и детей. Быть режиссером такого масштабного проекта – это больше про чистую хореографию или про навыки кризисного психолога и генерала армии? Как не сойти с ума, добиваясь синхронности?

– Театр всегда начинается с человека. Управлять большим коллективом, где помимо замечательных артистов есть огромная команда художников и постановщиков – это колоссальный вызов. Все люди очень разные по жизненному опыту и темпераменту. Но наше сообщество начинается с общей культуры и нравственных моментов. Бывают сложные периоды, когда что-то категорически не получается или кто-то допускает оплошность. Но я с уверенностью могу сказать: всё, что происходит на площадке, создается по большой любви. Наши юные артисты учатся главному – уважать друг друга и ценить чужой труд. Ценность человека, его жизни и чувств всегда идет впереди процесса.

Мы учимся добиваться созвучия и унисона. Это как в оркестре: если все одновременно начнут шуметь и кричать «я хочу, я так делаю», единства не случится. Философия проекта в том, что счастье человека зависит от умения любить себя, любить других, принимать и чувствовать этот мир. Художественный руководитель здесь – как дирижер, который управляет процессом, но каждый сам ведет свою партитуру и партию. У наших артистов потрясающая дисциплина и понимание театральной этики Станиславского – уважение своего и чужого пространства для нас приоритетно.

Выстраивание синхронных моментов, логистика переодеваний, алгоритмика декораций – сложнейшие процессы. Как не сойти с ума? Бывают моменты тупика, но в этот момент ты ощущаешь колоссальную поддержку. Артисты сами предлагают решения, когда видят, как тяжело режиссеру. Музыка и звук нас лечат и объединяют. У нас есть правила и принципы, которые позволяют быть не просто эффективными, а чувствовать себя счастливыми даже в таком невероятно сложном процессе.

– Балет и вода на сцене – сочетание редкое и технически сложное. Как родилась эта идея и с какими вызовами вы столкнулись?

– В плане сложных сценических решений, какими бы амбициозными фантазерами мы ни были, на первом месте всегда стоит техническая и инженерная безопасность. Поэтому огромные стеклянные бассейны, которые, возможно, представлялись изначально, на сцену не спускаются. Вода присутствует в спектакле совершенно ненавязчивым образом, но при этом дает потрясающий эффект.

Здесь ведь балетная, танцевальная форма. В воде, в том, как человек чувствует себя в воде, есть очень много нюансов пластики, телесности и даже юмора. Признаюсь, мы очень долго работали над этой сценой, сталкивались с тупиковыми моментами, возвращались и перерабатывали все заново. Сцена получилась очень харизматичной, от нее вообще не хочется отказываться. Был даже такой момент на репетициях, когда я говорил: «Давайте уже откажемся от этой сцены, это невозможно сделать!» Но артисты буквально бились до тех пор, пока не убедили меня, что справятся. Сцена стала просто очаровательной, с большим сатирическим и комическим эффектом.

 – Все декорации создаются вручную разными художниками. Есть ли на площадке то, чем вы особенно гордитесь?

– Когда на репетициях я вижу, что всё совпало – цвет, свет, одежда артистов соединились в целостный образ, – это невероятное ощущение. Меня очень радует эта тотальная стилевая и художественная согласованность. Это касается всего – от задника, на котором идет изображение локации, до костюмов. В новой постановке костюм Мистера Дыма интегрирован прямо в декорации и занимает половину сценического пространства – злодей словно материализуется из воздуха, вырастая из самой сцены. Это производит сильнейший визуальный эффект! И, знаете, у проекта есть своя «вкусовая» линия, линия стиля, которая строго выдерживается – вплоть до гурманских ароматов на площадке.

Я крайне критично отношусь к визуальному и звуковому шуму, но когда на сцене красиво настолько, что дух захватывает – это вызывает огромную гордость. Я безумно благодарен нашей команде, которая слышит режиссера и воплощает в жизнь не просто эскизы, а, в каком-то смысле, наши общие мечты.

Кстати, особая гордость – это наша музыкальная партитура. Поставить хореографию на знаменитую Четвертую симфонию Чайковского фа минор было крайне нетривиальной задачей. На симфоническую музыку Петра Ильича поставлено много балетов, но именно за Четвертую симфонию до нас никто не брался. Это невероятно драматическая, трагическая музыка. В моменты, когда она звучит, зритель испытывает подлинный катарсис! Хотя нельзя сказать, что спектакль наполнен исключительно пафосом – в нем очень много юмора, и все это отмечают.

– Представьте, что после финала к вам подходит заплаканный подросток и говорит одну фразу. Что это за фраза, ради которой стоило тратить годы жизни на этот проект?

– Скажу честно: я очень сильно боюсь и не люблю, когда люди плачут. Поэтому идеальная фраза, которую мог бы произнести расстроенный юный человек после финала – это слова, от которых он сам искренне заулыбался бы или даже рассмеялся. Такое бывает, когда ты находишься в кризисном состоянии, когда ты расстроен, растрепан, не контролируешь свои эмоции и, несмотря на это, тебя изнутри одолевает какая-то радость и свет. Ты сам того не осознаешь, но на твоем лице появляется улыбка. Я с этим сталкивался. И это именно то, ради чего хочется созидать, работать и трудиться. Для меня огромным счастьем было бы услышать от уходящего зрителя фразу, наполненную хотя бы крупицей, маленькой щепоточкой счастья и любви. К какому бы драматическому финалу ни вел сюжет, важно, чтобы человек уходил из зала на щепоточку счастливее. Мы пишем историю, чтобы напомнить: как бы ни было сложно, нельзя падать духом. Нужно ценить то, что у нас есть.

– Ну и о планах. Если в этой главе у вас летают на воздушных шарах и плавают в бассейне, то что дальше – каскадерские трюки с огнем? Чем планируете удивлять публику после «Хранителей света»?

– Знаете, аппетит приходит во время еды. Когда только выпускаешь спектакль, кажется, что ты еще очень долго не подойдешь к созданию новых постановок. Это выматывающая работа, особенно в последние жесткие дни перед премьерой, требующие тотальной сосредоточенности. Но практика показывает: как только подступаешь к новому проекту, фантазия разыгрывается, просыпаются амбиции.

На первом этапе новые идеи всегда кажутся каким-то каскадёрством. Но мы вряд ли пойдем по тривиальному пути риска ради риска, в трюках мы всегда стремимся к безопасности, гарантированности и контролю. Я нечасто прибегаю к элементам сложной акробатики, которая является ремеслом спортсменов, а не танцовщиков. Можно сделать сцену эффектнее за счет чисто художественных решений.

Удивлять мы будем воплощением фантазий и необычных идей, которые расширяют эмоциональную гамму зрителя. Если говорить глобально, то сейчас в разработке несколько мощных проектов, в том числе создание новых вселенных. Хочется выйти за рамки только детской или семейной аудитории. Я уверен, нам есть чем удивить, и мы искренне желаем себе успеха и легкости в реализации этих планов.

 После премьеры 24–25 октября показы «Ушастых историй. Хранителей света» на сцене театра Академии танца Бориса Эйфмана состоятся 19, 20, 26 и 27 декабря.