Заместитель главного врача по анестезиологии и реаниматологии клиники Педиатрического университета рассказал о том, что происходит за дверями детской реанимации, и о работе анестезиологов-реаниматологов.

«Хочется спасать»

– Евгений Юрьевич, как становятся не просто врачами, а анестезиологами-реаниматологами?

– Все банально и прозаично. Мой младший брат родился, к сожалению, недоношенным, и врачи Первой детской городской больницы его выходили. Кроме того, у меня мама – операционная медицинская сестра. Она рассказывала, как там все происходит. И, наверное, в тот момент, а было мне тогда 9 лет, я понял, что надо идти в медицину. Поступал в Военно-медицинскую академию, но мне не хватило балла. Стал дополнительно заниматься и через год поступил в Педиатрический университет (тогда – академию). Со второго курса начал работать на реанимации младшим медбратом, через два года перешел в медбратья, в 2002 году окончил академию, потом интернатуру. С 2015 года стал заведующим отделением, с сентября 2026 года – заместитель главного врача по анестезиологии и реанимации.

– Такая специализация, да еще в работе с детьми – это изначально был такой выбор?

– По натуре я человек активный, сидеть просто в кабинете и заниматься чем-то тягучим не могу. Хочется движения, хочется спасать. В свое время был сериал такой американский, «Скорая помощь». Вот и мне хотелось такого интенсива, и работа в реанимации – это как раз такое. Однажды сюда попав, уже никуда не деться от этого. Ни капли не жалею, что не остался во взрослой сети. Детки меня любят. Не хочу обидеть взрослых реаниматологов, но с детьми работать гораздо приятнее.

– Дети более благодарные пациенты?

– Они ангелочки, хорошие, замечательные, отзывчивые. На самом деле иногда они даже взрослеют быстрее, чем надо бы. Но с ними всегда можно найти контакт. Часть эмоций мы закрываем в себе, потому что эмоции мешают. Ты работаешь, а уже потом с трясущимися руками выдыхаешь. Знаете, врач, который говорит, что ничего не боится – он либо лукавит, либо это ненастоящий врач. Доктора, с которыми мы работаем, всегда боятся. Всегда опасаются сделать неправильный шаг.

Остановить порочный круг

– Что самое сложное в вашей специальности?

– Самое сложное в специальности любого врача, не только реаниматолога – это принятие решения. Тем более в реанимационной помощи. Тут нужно принимать решение быстро, правильно и окончательно. И вот это все в совокупности – такой стремительный спринт.

Скажу парадоксальную вещь для многих. В реанимации основной этап – это не вылечить. Нам надо сначала разорвать порочный круг, потом повернуть вспять и маленькими шажочками идти к намеченной цели. Долечиваются детки все равно на педиатрических, на хирургических отделениях.

– Вы сказали, ваша задача – остановить порочный круг. Имеете в виду уход человека?

– Нет. Врач анестезиолог-реаниматолог – это единая специальность, и основа всей реаниматологии – это физиология, патофизиология. Когда человек болеет, запускаются патофизиологические процессы, то есть патологически неправильные процессы.

Врач-реаниматолог должен знать, на каком этапе прервать этот процесс, не дать развиться дальше и пустить его в положительную сторону. Допустим, дыхательная недостаточность. Нужно обеспечить организм кислородом, ведь если не будет кислорода – не будет жизни. Нам нужно перевести на искусственную вентиляцию легких, чтобы ткани не страдали. Чтобы прикрыть головной мозг, мы вводим в медикаментозную кому. Если сердечко страдает, даем специальные сердечные препараты. Если инфекция развивается, даем антибиотики. То есть такая многополярная терапия. Меньше пяти препаратов в реанимации вообще никогда не назначается, потому что нужно бить на каждое звено. Я молодым докторам говорю: «Ваша настольная книжка – это физиология и патофизиология, и только потом уже можно заходить в дебри анестезиологии-реанимации». В институте тоже так учат. Сначала физиология, то есть наука о том, как все нормально должно происходить, потом патофизиология, то есть наука о тех или иных процессах, которые запускаются при той или иной ситуации.

– Я даже боюсь спросить, что с вами происходит, когда не удается остановить этот порочный круг…

– Моральная сторона – самая сложная в нашей специальности. Это, например, выйти к родителям и сказать, что мы не спасли, что ребенок погиб. Это беда. К этому привыкнуть нельзя. Можно привыкнуть к крикам детским, к стонам. Но не к этому. Слава Богу, такие трагедии случают нечасто. При большом потоке пациентов показатель детской летальности невысокий. Но если есть малейший шанс зацепиться за ситуацию, постараться вытащить – мы будем цепляться. И молодым докторам мы это говорим, и старые доктора нам так говорили. Но в момент, когда у тебя уже необратимая ситуация, фатальный исход и детки погибают, это невыносимо. К смерти привыкнуть невозможно.

«Никогда не говорим, что все будет хорошо»

– Получается, анестезиолог-реаниматолог – такой универсальный специалист, он очень много знает?

– Да. Он понимает в сердечной недостаточности, в дыхательной, в церебральной, в почечной, в печеночной. Раньше говорили, что реаниматолог – это врач-посиндромщик. То есть видит проблему и ее решает. Сейчас среднестатистических болезней нет. И основная задача реаниматолога – не трубку или центральный катетер поставить. Задача – быть постоянно в мозговом штурме. Ты все время думаешь. Например, анестезиолог-реаниматолог пережил критический момент, поставил трубочку, перевел ребенка на аппарат искусственной вентиляции, ввел его в медикаментозную кому, а дальше начинает думать, почему это произошло.

– В некоторых больницах вашу специальность делят: один врач выполняет анестезиологические функции, другой – реанимационные. У вас как?

– Я приверженец того, что специальность анестезиолог-реаниматолог – это одна специальность. Хороший профессиональный анестезиолог знает все этапы операции. Ему нужно понимать, когда будет разрез, на каком этапе операции будет максимальный риск кровопотери. Ведь большинство людей думают, что анестезиолог – это самая простая специальность. Трубку поставил, в наркоз ввел – и сидит читает газету.

– Если честно, то многие так и представляют анестезиолога: сидит где-то в уголке операционной и в телефон играет.

– А вы представьте, что нужно отключить сознание и рефлексы, постоянно все контролировать и при этом обеспечить хирургам нормальные условия для работы. Есть шутка, что хирурги нам по факту не нужны, мы без них живем спокойно. А вот хирургам без анестезиологов весьма проблематично. Уважающий себя хирург никогда без разрешения анестезиолога не начнет операцию. Если что-то происходит интраоперационно и анестезиолог говорит: «Надо остановиться», понимающий грамотный хирург всегда остановится. Значит, что-то не так. Значит, надо подождать. Анестезиолог соберет человека, пойдем дальше оперировать. Вот в чем дело.

– А вам не обидно, что пациенты не знают анестезиологов в отличие от хирургов или лечащих врачей?

– Мы-то себе цену знаем. Но, конечно, обидно, когда говорят: «А-а, это ты усыпляешь?» Усыпляют же животных, правильно? Люди, которые в этом понимают, знают, что мы – последняя инстанция. За нами уже ничего, все. И мы либо вытащим человека, либо нет. Объем работы, который делает анестезиолог, невидим. И пациент его не замечает. Стоит трубочка, аппарат работает, анестезиолог спокоен. И никто не видит его мозгового штурма, никто не замечает, что он там делает. И когда после всего, что уже сделал – компенсировал, стабилизировал, – он выходит из операционной и выливает адреналин из тапочек.

– Согласны ли вы, что именно у врачей вашей специальности самое сильное выгорание?

– У каждого врача есть свое кладбище, без сомнения. Но здесь многое зависит от того, что ждет тебя после работы. В первую очередь семья, без нее вообще никак не справиться. А уже потом каждый снимает стресс по-своему: кто-то спортом, кто-то охотой или рыбалкой, кто-то книгами и домашними животными. Бывают нервные дни, когда приходишь домой и валишься с ног. Или ночью, не дай Бог, надо выезжать. И все ребята выезжают, когда надо помогать друг другу. В медицине можно выгореть в любой специальности. Выгорание – это отсутствие эмоциональных сил. Мы в себе много чего держим. Мы не ругаемся, не кричим, потому что рядом сестры-анестезистки. Представьте, вы садитесь в машину, а водитель нервный, начинает ерзать туда-сюда, то прибавит газ, то убавит, едет без поворотников. Вот сестре как работать в этих условиях? А без сестер мы вообще не можем. Сестры – наши правые руки.

– Как избежать выгорания?

– Нужно стараться сделать так, чтобы не всегда в голове была работа. Вот ты не спас пациента и начинаешь в себе копаться. Что ты сделал не так? Медицина – это ремесло, но все равно есть интуиция. Иногда как бы на уровне колдовства, магии. Иногда ты понимаешь, что вроде бы этого делать не надо, но делаешь, и у тебя получается. Это тоже искусство, наверное.

– Есть какие-то приметы?

– Когда ребятки поступают и у них мама-папа – врачи, это уже отягощенный анамнез. Я стараюсь доносить, что если ты поступил в больницу со своим ребенком, ты теперь пациент. Либо вы нам доверяете, либо нет. Еще есть такое – если реанимация стоит полупустая, потом навалится поток. Или если что-то особо неожиданное, редкое поступит, жди – в ближайшее время поступит то же самое. Можно сказать, что мы боимся пустой реанимации.

– Вы с родителями всегда на связи?

– Всегда, и я, и все мои коллеги. 24 на 7. Но связь односторонняя, потому что если звонят нам, это мешает работать. Порой приходится с некоторыми родителями разговаривать по три часа. Мы не уходим от разговора, никогда не скрываем, что хорошо, а что плохо. Никогда не говорим, что все будет хорошо. Родители хотят это услышать, но врать – это неправильно. Мы говорим, что все, что от нас зависит, мы сделаем. Родители бывают разные. Кто-то понимает, кто-то нет. Опять же, принятие, отрицание, гнев – вот эти все фазы мы проходим, если детки долго лежат. Они же родители. У них ребенок в беде.

– Кто ваши основные пациенты?

– Мы федеральный центр, поэтому берем всех. Привозят и тех, от кого отказались другие стационары. Лечим и паллиативных детей, когда хирургический и терапевтический потенциал уже исчерпан. Но к ним приходят родители. Это их ребенок. Про эвтаназию вообще речи никакой быть не может, хотя это все развивается на Западе. Но здесь никто ручки не отключал и не будет отключать. Медицина на месте не стоит. Вот мы сейчас с вами сидим разговариваем, и вдруг в эту минуту в какую-то светлую голову пришла мысль придумать такое лекарство, что можно все восстановить. Мы не должны отказываться от того, чтобы попробовать помочь.

– Есть какой-то случай, который вам больше всего запомнился?

– Есть, и это как раз случай с сыном вашего коллеги. Сын водителя вашей редакции Дмитрия, Тема, едва не утонул. Каждый раз, когда я рассказываю эту историю, у меня мурашки бегут. Представляете: обычный папа без медицинского образования целый час качал ребенка. Дождался, руки не опустил. Когда их выписали и было первое интервью, я сказал, что это все благодаря папе. Мы доделали то, что он не смог. И теперь Тема, подросший, на своих ногах, приходит ко мне и читает стихи.