Второй командир Ленинградского полка Михаил Коган стал депутатом петербургского парламента полмесяца назад. Он рассказал о начале работы в Мариинском дворце и участии в специальной военной операции.

– Михаил Олегович, какие у вас первые впечатления от работы в Мариинском дворце?

– По большому счету, я пока еще ничего не понял. В Мариинском дворце я бывал и раньше как командир Ленинградского полка. Коридоры мне знакомы. Ну а теперь я перестал в них блуждать.

– До того как вас мобилизовали, знали ли вы, чем занимаются депутаты Законодательного собрания Санкт-Петербурга?

– Знал, что есть такие люди. Мне казалось, это какие‑то небожители и я никогда к этому миру не прикоснусь. Пусть я и занимался до специальной военной операции серьезным делом – возглавлял Институт дополнительного образования в Нижневартовске.

Впервые познакомился лично с депутатами я в 2023 году, когда принял командование Ленинградским полком. К нам приехал Константин Чебыкин, мы обсудили все вопросы. В следующий раз уже депутаты вместе с председателем Законодательного собрания Александром Бельским приехали ко мне в Бахмут. Раз в месяц они привозили гуманитарную помощь, морально поддерживали.

Та помощь, которую оказывал и оказывает бойцам Петербург, просто бесценна и безгранична. Привозили и дроны, и электростанции, и теплые вещи, канцелярские принадлежности – бумажная работа на фронте тоже есть, не между же строчек газеты писать.

– Помните день, когда получили повестку?

– Я был в Севастополе. Мне позвонили из Нижневартовска, где я стоял на воинском учете на тот момент, сказали, что ждут. Я им в ответ говорю: «Девчонки, мне надо три-четыре дня». Из Севастополя ведь не так быстро добраться, да и время нужно, чтобы передать все дела, не могу же я взять и бросить институт. Записали меня на второй поток мобилизации.

В Нижневартовске у меня была пара свободных дней. Квартиру я снял у военкомата. Помню, утром иду фотографироваться – ноги не сгибаются. Иду в неизвестность.

Вещей я с собой не брал. Только пакетик с зубной щеткой и зубной пастой. Я же пол‑жизни служил в армии, знал, что меня и оденут, и обуют, и накормят. Городская администрация каждому из нас подарила рюкзак, в нем были сухой паек, консервы, спальник, еще что‑то…

Офицеров в военкомате собирали отдельно. Нижневартовск – город небольшой. И на весь город оказалось всего два подполковника: один из них я, а второму уже лет под 80 было. В Сургуте в автобус к нам сели еще офицеры.

Приехали мы в Омск. Построились. И нас спрашивают: «Подполковник тут есть?» Отвечаю, что есть. «Замполитом роты пойдете?» Отвечаю, что пойду. Пока шли до лагеря, я стал командиром танкового батальона. А в лагере вышел командир полка и предложил быть начальником штаба полка. Такой вот у меня стремительный карьерный рост вышел – от замполита роты до начальника штаба полка.

– Насколько привычно было для вас все в армии?

– Я в 2005 году ушел на пенсию. К 2022 году, когда меня мобилизовали, не служил по времени уже больше, чем служил.

Поначалу просто ходил, смотрел на всех, молчал. Я не понимал, о чем они разговаривали. Для меня военные слова звучали словно далекий космос.

Через неделю я начал разговаривать. А через две недели понял, что если доживу, вернусь домой, то обязательно напишу книгу. Уже на спецоперации решил, что это будет трилогия: «Как я был мобилизован», «Как я воевал» и «Как я был демобилизован».

– Пишете?

– Пока у меня только наброски, коплю информацию, складываю. Очень хочу сесть и писать.

– Приходилось ли вам бывать на Украине до специальной военной операции?

– Нет. И вообще, если честно, Украина меня не впечатлила. Не лежит у меня к ней сердце. Может, это из‑за того, что такое знакомство получилось.

При этом у меня очень много друзей-украинцев. Мой первый комбат – Антон Дорошенко. Я был тогда лейтенантом. Мы его звали Румын. И вот его позывной, с его разрешения, я и себе взял.

Сначала у меня отношение к Украине было нормальное. Первое время я ходил на допросы пленных. А потом, когда увидел своими глазами, что они творят с телами наших бойцов, перестал. Как с ними можно разговаривать? Да, был среди пленных и такой, что помогал нашего бойца раненого тащить. Всякое бывает. Но я им не верю.

– Но ведь есть на Украине и те, кто от ТЦК (территориальный центр комплектования. – Ред.) сбегает. Видели эти ролики?

– Они бегают не потому, что они против, а просто боятся попасть на войну.

У нас тоже были такие. Вспомните, какие очереди стояли на казахской границе, на грузинской. Я знаю тех, которые сбежали в Израиль, а как там началось, то обратно – за бешеные деньги. Знал и военных, которые говорили, что все купили, все собрали и ждут повестки, а сами в военкомат не пойдут. Кто‑то говорил, что на работе был, повестку ему не вручили. Что за детский сад‑то? С такими людьми я просто обрезал связи – и все.

При этом мне до мобилизации звонили, предлагали возглавить новый танковый батальон. Я ответил, что готов. Приехал, прошел медкомиссию, но военкомат меня не пропустил дальше.  Решили, что мне слишком много лет.

– Среди депутатов Законодательного собрания Петербурга есть еще участники специальной военной операции. Успели уже со всеми познакомиться?

– Я с ними еще раньше был знаком. Иван Есипов в соседнем со мной полку воевал. Я, скажу честно, не удивился, когда его увидел в депутатах.

– Хватает ли той помощи, которую уже предоставляет город для семей участников спецоперации?

– Когда я уходил на СВО, моему младшему ребенку было полтора года. Жена еще тогда не работала, была в декретном отпуске. С садиком проблем никаких не возникло.

Кто бы что там ни говорил, все социальные программы поддержки семей военнослужащих в основном работают. Можно спокойно сражаться, не беспокоясь, что семью кто‑то бросил, забыл.

Помню, наш первый телемост был, который Законодательное собрание Петербурга организовывало перед Новым годом. И вот мы сидим. На экране наши семьи. Друг другу задаем вопросы. Были и депутаты, председатель петербургского парламента тоже присутствовал. Потом все они ушли, остались только мы со своими близкими. Жены рассказывают, как они там справляются сами: «Дорогой, я тебе хочу признаться. Я ударила машину. Но договорилась, все нам восстановили, машину отремонтировали...»

Ну и потом, когда мы поговорили обо всем, выключили телевизор, сидим, тишина. Где‑то через минуты полторы-две кто-то говорит: «Мужики, а все заметили, какими сильными стали наши жены?»

– Поздравили вас с избранием те, кто остался на СВО?

– Полный телефон поздравительных СМС.

– Зовут в гости?

– Конечно. Мне уже и поручение пришло из полка о том, что им требуется. Доски нужны, потому что строятся, закапываются, где‑то что‑то сгорело, где‑то что‑то надо восстанавливать.

– А какая помощь нужна тем участникам спецоперации, которые возвращаются?

– В реабилитации помощь нужна, чтобы вернуться к мирной жизни.

Я сам этот путь еще не до конца прошел. Первое время вообще не спал – физически не мог. Вроде вечером лег, провалился, а через полчаса сна ни в одном глазу, в голове мысли разные кружатся. На фронте ведь постоянно состояние прерванного сна. Можешь в течение дня раз двадцать прилечь на 10‑15 минут, максимум на полчаса.

Я лежал в Военно-медицинской академии, без снотворного вообще не спал. А психологи… Психологов нет. Надо над этим работать. И еще есть люди, которые боятся брать к себе на работу повоевавших ребят.

Известны случаи восстановления здоровья бойцов, которые потеряли конечности. Для них есть квоты на приобретение протезов. Но реальная ситуация немножко другая. Вот мне пишут, что протезы стоят в два раза дороже, чем бойцу дали денег. Разве нам нужны инвалиды, которые попрошайничеством, как в 1945‑1947 годах, заниматься будут? Нам нужны полноценные члены общества, которые смогут нормально работать, кормить свою семью, растить детей.

– Почему выбрали работу в комиссии по вопросам правопорядка и законности?

– Хочу заниматься патриотическим воспитанием молодежи. Я помню, как нам в детском саду рассказывали, почему надо быть октябренком. Помню, как потом ходили с этим значком, показывали его всем, курточку не застегивали. И в пионеры нас готовили, рассказывали, что они отличные ребята, что помогают всем, бабушек через дорогу переводят. И мы знали, как любить Родину.

Я жил на Урале, не снимал галстук, пока не вступил в комсомол. И туда тоже готовили, мы читали «Молодую гвардию», про Павла Корчагина все знали наизусть.

А сейчас я в некоторые школы приходил, и мне некоторые несознательные педагоги задавали вопрос: «Не слишком ли много патриотизма даем сейчас детям?» Ну как так? Патриотизма не бывает много или мало. Он или есть, или его нет.

– Следят ли на спецоперации за тем, что происходит в Петербурге?

- Все, что касается города, там не чуждо. Я сам некоторые места в Петербурге, где долго не был, даже не узнаю. Город растет, не стоит на месте, город процветает, и это радует. Мы же сражаемся для того, чтобы хотя бы наши дети жили и росли в нормальной обстановке.