Актер, режиссер и телеведущий Владимир Глазунов 2 октября представит в концертном зале «У Финляндского» моноспектакль «Асадов. Слепой поэт, который видел сердцем». В интервью «Петербургскому дневнику» он рассказал, почему обратился к поэту, которого не признавали коллеги-шестидесятники, как стихи Асадова влюбляли людей в поэзию и почему после его спектаклей никто не остается равнодушным.

Асадова издавали миллионными тиражами

– Почему Асадов? Вы известны как чтец поэтов, которых называют элитарными, – Ахмадулиной, Бродского, Вознесенского, а к Асадову в профессиональном сообществе относились иронично…

– Я никогда не делал акцента на элитарной поэзии. Более того, мне самому хотелось читать и чувствовать вместе со зрителями какие-то вещи, которые близки и понятны. Поэты-шестидесятники не очень понимали Асадова, а по большей части даже ревновали из-за невероятной народной любви к нему. Хорошо тогда сказал поэт Дмитрий Кедрин: «У поэтов есть такой обычай – в круг садясь, оплевывать друг друга». То есть сами творцы внутри сообщества не очень ценят друг друга. И Асадов не был исключением. Он действительно выделялся какой-то своей простотой и сентиментальностью.

Но сегодня, в какие бы города я ни приезжал, ко мне подходят женщины лет семидесяти и приносят свои тетрадки, исписанные стихами Асадова. Они сохранили эту любовь на всю жизнь. Потому что Асадов писал доходчиво и понятно именно для них. Не всегда можно в словах выразить свои чувства, но он писал так, что они понимали: «Это мои мысли, именно так я и думаю».

– В чем секрет его феноменальной любви у народа и почему, на ваш взгляд, она не ослабевает сегодня?

– Действительно, его издавали сумасшедшими тиражами, о которых современные писатели могут только мечтать. Три миллиона экземпляров, сорок сборников стихов. Но вот парадокс: при таких сумасшедших тиражах его книги было невозможно достать. Их брали друг у друга ненадолго, чтобы переписать от руки. И эта любовь не ослабевает. Сегодня на спектакль приходит много молодежи, хотя раньше такого не было. Моя аудитория в основном от сорока до семидесяти. А молодые приходят, наверное, отдать дань памяти родителям. Думаю, это родительское напутствие: сходи, посмотри и узнаешь, что такое стихи и поэзия.

И потом через его простые, для кого-то примитивные или слишком слащавые стихи многие пришли к более сложной и элитарной поэзии. Мы ведь тоже не сразу стали понимать Достоевского или Толстого. Начинали с каких-то простых произведений, постепенно развивались и шли дальше. И вот Асадов был таким толчком в поэзию. Он влюблял в себя, влюблял в стихи, а потом уже люди вникали и в других авторов тоже.

– О чем ваш спектакль?

– Спектакль добрый, он о любви. Звучат лучшие стихи Асадова: «Я могу тебя очень ждать, долго-долго и верно-верно», «Стихи о рыжей дворняге», «Баллада о друге», «Баллада о ненависти и любви». Они переплетаются с жизнью поэта, и мы рассказываем обо всем подробно, ничего не скрывая. Как непросто было с первой любовью, как он потерял зрение в двадцать лет, совершая подвиг под Севастополем, перенес двенадцать сложнейших операций, почти все без наркоза, и как потом внутренне прозрел, стал видеть сердцем.

– Помимо Асадова, у вас есть моноспектакль о Бродском. Почему вас заинтересовали два таких разных поэта?

– Это действительно очень полярные авторы, хотя оба шестидесятники. И, кстати, круг поэтов-шестидесятников, к которым относятся Ахмадулина, Окуджава, Евтушенко, Рождественский, не признавал ни того, ни другого. Со студенческих пор Бродский для меня был какой-то непостижимой магией. Все вокруг говорили: Бродский, Бродский, ничего лучше нет. А я откровенно не понимал многие его стихи. Наверное, мало читал к тому времени. И мне захотелось понять, чем же он лучше, чем отличается от других. Так родился спектакль о жизни Бродского.

Мы попытались пройти по всей его биографии: ссылка, психиатрическая клиника, Мичиганский университет, маяк, морг. Рассказали про его главную любовь, музу Марину Басманову, которой он посвящал лучшую лирику. Но при этом у них были невероятно сложные отношения: расставание с сыном, разрыв с родителями, вынужденная миграция. И всё это переплетено с лучшими стихами Бродского. Я со слезами на глазах читаю этот спектакль, потому что он невероятно трогательный.

– Как публика воспринимает эти спектакли?

– Если зрители тебе доверяют, они идут за тобой и не боятся погружаться в поэзию Бродского, Асадова, Есенина, Вознесенского, Ахмадулиной, Рождественского. Люди просто рыдают на этих спектаклях. Я и сам на сцене не могу сдержать слез. Поэтому и отношение очень понимающее. Многие, кстати, открывают для себя что-то новое: кто-то идет на меня и открывает автора, кто-то идет на автора и открывает чтеца. Отзывы всегда теплые. Недавно в Москве на спектакле мальчик, они специально приехали с мамой из Казани, сказал: «Я даже не знал, что есть люди, которые могут стихи рассказывать, как кино». Раньше я такого не слышал.

«Я счастливый человек»

– Владимир Анатольевич, кем вы мечтали стать в детстве и как оказались в Московском институте культуры и искусств?

– Я счастливый человек: всю жизнь занимаюсь любимым делом. Хотел быть актером, режиссером, телеведущим, рвался в телевизор. Мы тогда жили в маленьком северном городке, куда родители поехали на заработки, папа возводил аэропорты. Центральных каналов там не было, только местное телевидение. Я смотрел его с невероятным вожделением и хотел оказаться рядом с этими людьми. Мне говорили, что из маленького северного городка никуда не выбиться. Но хотелось так сильно, что я поехал и поступил в ГИТИС. Потом вынужденно его бросил: мы с женой познакомились и уехали ставить мюзикл за рубеж. Когда вернулся, поступил в институт культуры. Впрочем, неважно, где ты учишься, если искусство живет внутри тебя. Корочка – просто номинальный документ.

Институт я закончил как режиссер театрализованных представлений и сразу попал на телевидение. Сначала работал в регионе, потом перебрался в Москву, стал режиссером Первого канала, работал на втором канале, на ТВЦ, НТВ, снимал документальные проекты. А потом попал в кадр уже как автор и ведущий программы «Рожденные в СССР».

– В программе «Рожденные в СССР» вы общались с Романом Виктюком, Эльдаром Рязановым, Олегом Табаковым, Александром Ширвиндтом. Какой урок вы вынесли из этих встреч?

– Через программу прошло более четырех тысяч участников. Это всегда был душевный, теплый разговор, всегда в прямом эфире, со звонками зрителей, которые могли задать вопросы легендарным гостям. Чему научился? Прежде всего, общаться с разными людьми, с разными статусами. И понял простую вещь: чем выше человек, тем он добрее и проще. А мелкие сошки, возомнившие себя звездами, наоборот, тяжелы в общении. Еще научился преодолевать сложности, потому что прямой эфир – это отдельная категория. Здесь ничего не отредактируешь, не подправишь, никакой глянцевости. Оступиться можешь, но должен найти правильное решение. Это большая школа. Поэтому на сцене мне легче, я могу импровизировать, закрывать любые паузы.

А что касается великих имен, они меня и вывели на сцену. Ширвиндт, Табаков, Виктюк говорили: ты читаешь стихи как-то не по-актерски, нетривиально, очень по-своему. Тебе надо попробовать выйти на сцену. Сначала был интернет, я выложил туда стихи, они стали вирусными, их рассылали друг другу. А потом появились первые поэтические моноспектакли. Так что спасибо моим дорогим звездным гостям, которые помогли мне выйти на сцену.

– Вы уже несколько лет выступаете как исполнитель современной поэзии. А сами стихи пишете?

– Нет, потому что не считаю свои стихи достойными стоять рядом с той поэзией, которую читаю со сцены. В юности писал, конечно, мне кажется, мы все тогда баловались поэзией. Но даже цитировать их не буду, не считаю высоким слогом.

А увлечение поэзией тоже с детства. Когда живешь в маленьком сибирском городке, возможности ограничены: первые пластинки, радиола, кино, ну и, конечно, книги. Я был книгочеем, читал много. Достаточно рано познакомился с Ахматовой, Цветаевой, Гумилевым, Сашей Черным. Их тогда даже не очень разрешали, но каким-то образом они до меня доходили. Очень популярен был институт подписки, через толстые журналы можно было многое вычитать. В школе меня толкали в чтецкие конкурсы, хотя я не считал, что сильно выделялся на фоне одноклассников. Недавно встретился с директором своей школы, и она говорит: я помню, ты читал такое-то стихотворение, так проникновенно. Я удивился: через нее тысяча людей прошла, а она запомнила, где, когда и какое стихотворение читал Вова Глазунов. Удивительно, конечно.

Спектакль на бис

– Кого из поэтов Серебряного века или шестидесятников вы считаете незаслуженно забытым?

– Мне кажется, Гумилев раскрыт не так широко, как мог бы. Это все-таки поэзия символизма, она не всем близка, поэтому его цитируют реже, чем Цветаеву или Ахматову. А Саша Черный – это отдельная тема и отдельная моя любовь. В моем проекте «Крылья над бездной» я впервые широко обратился к классике. До этого я был скорее популяризатором, «золотым голосом современной поэзии», как мне говорили. А здесь я рассказываю о мимолетности жизни гениев: почему они так быстро заканчивают свой путь, почему сгорают, как огненная комета, которая не успевает разгореться в полном объеме и быстро затухает. Перечень огромен: Пушкин, Лермонтов, Есенин, Блок, Цветаева, Грибоедов, Высоцкий, Тальков. Все они ушли рано.

В этом проекте я цитирую и Сашу Черного, и Мандельштама, которого тоже сегодня вспоминают нечасто. Саша Черный для меня любовь, потому что через него хорошо находить подход к молодым, начинающим любителям поэзии. Для детей он писал потрясающе тонко, с юмором, озорно, играючи. Детям, мне кажется, лучше начинать именно с него. А для взрослых у него есть «Больному» – мое любимое стихотворение о человеке в кризисе и о том, как спасаться. Это, по-моему, очень важная вещь для каждого сегодня.

– О ком будет ваш следующий моноспектакль? Есть уже идеи?

– Следующий спектакль называется «Есенин. Поминальная молитва». Это честный рассказ про Есенина, его очень короткой трагической судьбе. Мы надеялись, что через сто лет после смерти гриф секретности снимут с некоторых документов и мы узнаем правду, убили его или он покончил с собой. Но новых фактов так и не появилось, вопрос остается открытым. Эта тема тоже поднимается в спектакле. Ну и, конечно, прозвучат лучшие стихи Есенина. Кстати, мы впервые работаем в жанре киноспектакля, а помогает нам в этом удивительный питерский режиссер Ирена Берти.

– Асадов участвовал в обороне Ленинграда в самый тяжелый начальный период войны, и в нашем городе его поэзия всегда имела особый отклик. Чего вы ждете от петербургского зрителя 2 октября?

– Да, в Питере Асадова очень любят. Этот спектакль мы уже показывали здесь дважды, и 2 октября в концертном зале «У Финляндского», по сути, будет спектакль на бис. Не уверен, что он станет последним: любовь к Асадову огромна, и просьб привезти его снова мы получаем много. Люди хотят погрузиться в эту невероятно теплую, душевную поэзию. Думаю, нас ждет именно такое погружение: встреча с объятиями в конце, со слезами радости и благодарности, с улыбками. Спектакль наполнен и юмором, и музыкой потрясающего композитора Сергея Сиротина. А режиссер наших проектов Ольга Константину – человек, с которым мы работаем уже много лет и который вкладывает в каждый спектакль частицу своей души. В общем, всё это нас ждет.