Сегодня отмечает 90-летие великий поэт Александр Кушнер. Юбиляр стал героем нашего видеопроекта «Продолжаем разговор» и рассказал о своем детстве, об эвакуации из блокадного Ленинграда, о дружбе с Анной Ахматовой, Иосифом Бродским и Андреем Битовым. И признался в любви к родному городу.

– Александр Семенович, вы родились в Ленинграде в 1936 году. Довольно сложный год, за несколько лет до начала войны. Каким вам запомнилось то время?

– Вы знаете, ребенок, конечно, не понимает политики и обстановки, а родители ему об этом не говорят. Мне повезло. Главное мое везенье – что я родился в Петербурге. Понимаете, это просто великое счастье.

О здание Главного штаба!
Ты желтой бумаги рулон,
Размотанный слева направо
И вогнутый, как небосклон.

О море чертежного глянца!
О неба холодная высь!
О, вырвись из рук итальянца
И в трубочку снова свернись.

Под плащ его серый, под мышку.
Чтоб рвался и терся о шов,
Чтоб шел итальянец вприпрыжку
В тени петербургских садов.

Под ветром, на холоде диком,
Едва поглядев ему вслед,
Смекну: между веком и мигом
Особенной разницы нет.

И больше, чем стройные зданья,
В чертах полюблю городских
Веселое это сознанье
Таинственной зыбкости их.

Мои родители из-под Витебска приехали в Ленинград в начале 30 х годов. Отец служил инженером-сапером в армии, мать – машинисткой в канцеляриях. Жили мы в коммунальной квартире на Большом проспекте Петроградской стороны, дом 57, квартира 7. Помню все замечательно. Квартира была огромная, много жильцов. Очень разные люди. Никто не предполагал, что будет блокада.

– Вы помните атмосферу советского Ленинграда конца 30 х годов?

– Как я помню? Помню по детски, конечно. Мне взрослые ничего не говорили. Это было опасно. Казалось, что все хорошо. Я благодарен своим родителям, отцу в частности, за то, что они мне читали стихи. Причем не только Чуковского, Маршака. Отец мне читал даже Гомера. Вы можете себе представить? И как то это меня все воспитало. Было и много детских стихов. В том числе хороших. Безусловно, грех жаловаться.

Главным моим воспитателем был Петербург, тогда Ленинград. Город. Равного ему нет. Он не похож на другие города, понимаете? Вот в Париже Сена, разумеется, хорошая река, что и говорить. Но разве можно сравнивать с Невой? Венеция — очень красивая, я ее обожаю. Я был там десять раз, уже в новое время, с женой Еленой Всеволодовной Невзглядовой. Но Петербург ни на что не променял бы. Потому что он широк. Нет вот этих торчащих высоток, как сейчас принято. Ровная прелестная линия. И заметьте: дома то какие — двухтрех-четырехэтажные. Я помню, что академик Лихачев Дмитрий Сергеевич, замечательный человек, отстоял город, во многом благодаря ему удалось сохранить небесную линию.

– Кто из поэтов на вас повлиял?

– Пушкин прежде всего. «Медный всадник».

Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно...

Как он это понимал? И конечно, «Медный всадник» – великая поэма. Она ничуть не устарела.

Но повлиял не только Пушкин. Если посмотреть внимательно, то и Александр Блок. А как же? «Петроградское небо мутилось дождем, на войну уходил эшелон...» Первая империалистическая война. Пушкин – светлый поэт, а про Блока этого не скажешь.

На улице – дождик и слякоть,
Не знаешь, о чем горевать.
И скучно, и хочется плакать,
И некуда силы девать.

Это типичное петербургское ощущение, да? Дождик и слякоть. Но конечно, он любил свой город, о чем тут говорить. Но не только они двое. Например, Осип Мандельштам – дивный поэт.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.
Ты вернулся сюда – так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей...

Рыбий жир я терпеть не могу!

– У вас есть история в семье про рыбий жир?

– Да, мы жили в большой коммунальной квартире, и в соседней комнате жила моя тетя Дина, которая здесь провела всю блокаду. Она работала врачом в детском доме. И однажды шваброй случайно вытащила из под шкафа бутылку рыбьего жира. Это я, мальчишка, ее закатил туда, потому что его терпеть не мог. И это отчасти ей помогло. А сколько пострадало в то время замечательных петербуржцев!

Мой отец здесь перенес блокаду, он был сапером в батальоне. Строил Дорогу жизни через Ладожское озеро и получил в 1942 году орден Красной Звезды.

Отец, предчувствуя и понимая – он был очень умен, – что предстоит, отправил меня с мамой в город Сызрань на Волге. И там мы жили у его родной сестры. Это было спасение. А приехал он за нами в 1944 году и забрал нас опять в Ленинград, когда убедился, что обстановка более-менее сносная.

– Сегодня вспоминаете Сызрань?

– Это счастье, что мы с мамой попали туда. С трудом попали. Причем, знаете, был ужасный случай. Мама вместе с какой то женщиной при остановке поезда вышла за водой с чайниками, а поезд тронулся. Я этот ужас до сих пор помню! Меня женщины держали, чтобы я не выскочил из вагона, а машинист, спасибо ему, увидев, что две женщины отстали, остановил поезд, и они вошли в вагон.

– А так вы могли бы потеряться.

– Господи, да конечно! Откуда я знал, кто я и что я? Мне было четыре года. Чудо! И я благодарен этому чуду на всю жизнь.

– Как вам вспоминается учеба?

– Это нелегкое время. Школа была исключительно мужская. К нам приходили девочки из другой школы только на вечеринку какую нибудь. Нравы были жесткие. Ну конечно, а как же? Учиться было нелегко, но я был отличником.

– Вы закончили школу с золотой медалью?

– Да. Мне посоветовали умные люди пойти в педагогический институт имени Покровского. Я пошел, и, слава Богу, учился там. Именно в это время там были лучшие преподаватели.

Со мной очень подружилась Лидия Гинзбург. Она — один из самых умных людей, которых я встречал в своей жизни. Ей нравились мои стихи, даже детские. Я часто бывал у нее дома. Она была невероятно начитанным, образованным человеком. Дружила с Тыняновым, со Шкловским.

– Лидия Яковлевна рассказывала вам о блокаде?

– Она не смела выбросить из хлебницы кусочек хлеба, когда это уже вообще не было проблемой. Узнать ленинградца, пережившего блокаду, можно было по его поведению, понимаете? Какой то отпечаток, безусловно, был на них.

– Лидия Яковлевна вас познакомила с Анной Андреевной Ахматовой?

– Да, она привела к Ахматовой меня и поэтессу Нину Королеву, с которой мы вместе входили в литобъединение поэта Глеба Семенова.

– Как вы вспоминаете Ахматову?

– С огромным уважением и благодарностью. Честно скажу, я люблю ее стихи, хоть и не все. Но как она прекрасно писала о любви и о городе!

– В Комарово удалось к ней съездить?

– Да, конечно, ездил, а как же? Вообще присутствие Анны Андреевны в то время было чрезвычайно важным. Понимаете, повышался уровень сознания пишущих людей благодаря ее присутствию.

– Вы помните, что она говорила про ваши стихи?

– Она не слишком их одобряла. Это были очень ранние стихи. Книжка моя первая вышла после ее смерти.

– Но она вышла огромным тиражом – порядка 10 тысяч экземпляров.

– Да. Диву даешься, как тогда любили стихи, издавали их такими тиражами! Первая книжка – «Первые впечатления», потом «Прямая речь», «Голос» и так далее.

– Иосиф Бродский уже в августе 90 го года напишет, что вы – один из лучших лирических поэтов XX века. Это важное для вас определение?

– Да, я ему очень благодарен. Конечно, важное. Конечно, это приятно. О чем тут говорить? Это редчайший случай, когда поэт хорошо говорит о другом поэте. Он был мне близким человеком, отчасти другом. Он так рано вынужден был покинуть Россию. Это был трагический шаг, я считаю. Помню, как я ему сказал: «Ну, Иосиф, ты выиграл. Ты уехал и получил Нобелевскую премию». А он мне ответил: «Не думаю».

– Первую вашу книгу не все критики благожелательно приняли. Были критические статьи. Как вы тогда к этому отнеслись?

– Ужас, как я это пережил! Причем я ведь работал в школе рабочей молодежи. Десять лет там учились ребята с завода киноаппаратуры, и никто из них слова не сказал об этом. Молчание, слава Богу, было. Не приходилось оправдываться. Это было тяжелое испытание. Критики писали, что мои стихи сгниют на помойке. Такое хамство. И оно было принято. Начинающий поэт, первая книжка. Несмотря на это, потом вышли другие книги.

– Уже став учителем, вы поняли, насколько это тяжелый труд?

– Труд нелегкий, прямо скажу. Но мне почему то нравилось. Знаете, это мое глубокое убеждение: молодые поэты и прозаики должны иметь профессию.

– А творить когда?

– Время находилось, потому что в школе рабочей молодежи уроки были не каждый день. Утром и вечером изматывался, но зато следующий день свободен.

– Вы дружили с Андреем Битовым.

– Да. Это был один из самых близких моих друзей, пока он жил здесь. Потом он уехал в Москву, о чем я очень жалел. Он был умным, талантливым человеком, и мы с ним говорили обо всем на свете. Решали мировые проблемы.

– При этом в некоторых интервью вы говорите, что поэт одинок по природе своей. Это так?

– Видимо, все таки так. Потому что у него нет времени на болтовню. Он жалеет время на пустые разговоры. Если есть возможность и время что то написать, он лучше напишет.

– Рядом с вашим днем рождения есть еще одна важная для нашего города дата: 35 лет назад Ленинград был переименован в Санкт-Петербург. Для вас наш город – это Петербург или Ленинград?

– Только Петербург, конечно. Зачем вообще надо было менять название?

– У вас есть любимое место в городе?

– Да. «Бренна был итальянец, и все же романтик он», – сказано у меня в стихах про Михайловский замок. И действительно, заходишь внутрь дворца – и оказываешься в странном пространстве. В каком то замкнутом, тесном, небывалом. И кончаются мои стихи так:

Кто-то спрашивал:
Ваше любимое место в городе?
Не хотел никому говорить,
А сейчас – сказал.

– Что бы вы пожелали молодым поэтам?

– Писать стихи и помнить, что это – великое искусство.