– Борис Яковлевич, ваш творческий путь был непрост. Вас даже называли диссидентом. Как такое возможно?

– В 1970‑1980‑е годы прошлого века, когда происходило творческое становление нашего театра, в Советском Союзе существовал определенный канон балетного искусства. Я не мог оставаться в его рамках. Балеты Якобсона и Григоровича, у которых я учился, были прекрасны, но я не хотел превращаться в плагиатора этих великих художников. Я должен был найти собственный путь в искусстве, создать свой пластический мир.

– В первую программу, которую вы выпустили в 1977 году, вошли балеты на музыку Pink Floyd и других роккомпозиторов, запрещенных тогда в СССР. Где вы услышали эту музыку и как решились взять ее для балета?

– Впервые я услышал Pink Floyd в «Артеке». В 1970‑е я работал в училище Вагановой хореографом, и меня с группой выпускников пригласили в пионерский лагерь. Я очень хорошо разбирался в классике, однако ничего не знал об этой рок‑группе, музыка которой мне понравилась. Она резко контрастировала с тем, что тогда звучало на сценах балетных театров в Советском Союзе.

Такой выбор не был продиктован стремлением к эпатажу или желанием фронды. Pink Floyd мотивировали меня переосмыслить танцевальный язык. Их музыка вдохновляла. И обращение к британской группе стало попыткой изменить как себя самого, так и восприятие хореографического искусства молодежью, относившейся к нему довольно снисходительно. Сделать так, чтобы балет перестал быть экстравертным и вошел внутрь человека, в его душу, открыл резервные выразительные возможности танца.

– Появившийся тогда балет «Двухголосие» произвел эффект разорвавшейся бомбы. Как переживали критику?

– Тот период оказался очень сложным. Я считался оппозиционером из‑за неканонического видения балета. Каждый спектакль минимум трижды сдавал худсовету, где меня учили, как сочинять хореографию. Наверное, это путь любого настоящего творца, желающего созидать оригинальное, ни на что не похожее искусство.

В 1987 году я поставил на музыку Андрея Петрова балет «Мастер и Маргарита». Он должен был стать моим последним спектаклем. Но тот же совет, уничтожавший меня годом ранее, вынес вердикт: вот новое искусство новой России. Так из диссидента я превратился в одного из художественных лидеров современности.

Уже первые наши программы собирали многотысячную молодую аудиторию. И потом, когда я сочинял другие балеты, допустим «Идиота» на музыку Чайковского, те же зрители снова приходили к нам, а впоследствии сопровождали театр всю свою и нашу творческую жизнь. Значит, все было не зря, и то, чем мы занимались тогда, действительно изменило отношение людей к балету.

– Вы родились в далекой от искусства семье. Откуда у вас любовь к танцу?

– Когда‑то, лет в пятнадцать, я спросил у великого Леонида Якобсона: «Как стать хореографом?» Он ответил: «Хореографами не становятся, ими рождаются». Видимо, дар Божий был дан мне с рождения. В этом мое счастье, моя удача и большая привилегия. Я не только осознал ниспосланный дар, но и развил его, пронес через многие десятилетия. Надеюсь, оправдал доверие высших сил.

– У вас есть спектакль «Страсти по Мольеру, или Маска Дон Жуана». Можно ли говорить о схожести судьбы этого французского драматурга, создавшего свою труппу и посвятившего ей себя без остатка, с вашей судьбой? Согласны ли вы с таким сравнением?

– Театр Мольера – особый, он близок нам, в том числе своей судьбой. Знаете, Мольер сочинял комедии‑балеты. А мы делаем балет‑комедию, приближающую наше искусство к драматическому спектаклю. Именно к мольеровскому театру, поскольку в нем было очень много движений, пластики, мимики, пантомимы.

Мольер посвятил жизнь созданию своего театра, обеспечению его успешного существования. Каждый день он начинал с того, что приходил в кассу и спрашивал: «Как сегодня продаются билеты на наш спектакль?» Ведь его судьба, как и наша, зависела от продаж билетов, от востребованности репертуара, от любви зрителей. Чувство подобной колоссальной ответственности, когда от тебя лично зависит жизнь всего театра, мне известно очень хорошо.

– Мольеру не довелось построить собственный театр. А какова сейчас ситуация с задуманным вами Дворцом танца, строительство которого в июне этого года взял под свой контроль президент России Владимир Путин?

– Я ожидаю завершения возведения Дворца танца больше двадцати лет. И это не просто ожидание, а активная работа. При моем участии было создано четыре проекта с разными архитекторами, продуманы концепция, логистика, много всего другого, что включает в себя театр, особенно театр балета.

Я бесконечно благодарен нашему президенту, лично проявляющему интерес к ходу строительства.

Думаю, в следующем году, к пятидесятилетию нашего театра, моя мечта, мечта моих артистов и многих любителей балета наконец осуществится.

– Заглядывая вдаль, можете сказать, каким вы видите будущий театр?

– Хочу сразу сказать: Дворец танца – сцена не только для Эйфмана и его труппы. Это театр, призванный аккумулировать все лучшее, что есть сегодня в балетном мире. По моей задумке, инновационный культурный комплекс должен стать международным центром хореографического искусства, представляющим самые разные стили и направления.

– Новая сцена потребует и новых спектаклей. Может быть, вы даже знаете, что именно хотели бы здесь поставить?

– Конечно, переезд на новую сцену, в свой дом – непростой процесс. Многие балеты, безусловно, потребуют адаптации к условиям Дворца танца и претерпят изменения.

Я хочу поставить ряд спектаклей, сочиненных именно для этой сцены, потому что она будет уникальной в плане возможностей для хореографа и ничем не ограничит его фантазию. Сказанное касается и техники, и света, и театральных эффектов. Можно будет творить все, что вдохновляет.

– Раскройте секрет, как вы собираетесь отметить свой юбилей? И есть ли какой-то подарок, который особенно ждете?

– Сейчас у труппы большие гастроли в столице на сцене Московского академического музыкального театра имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича‑Данченко. В день моего рождения мы покажем балет «Преступление и наказание». Надеюсь, придут москвичи, сопровождающие нас с 1978 года, когда театр впервые приехал в столицу. И мы проведем прекрасный вечер вместе.

Что касается подарка, я всегда молю Господа об одном: о возможности жить и творить как можно дольше. Это главное. И конечно, жду театр, который также был бы большим подарком. Но не только для меня. Многолетнее ожидание втянуло в эту историю сотни тысяч людей, поклонников балета. Я получаю от них письма с вопросами: «Когда, наконец, построят театр?» Они тоже мечтают о появлении в нашем городе долгожданного Дворца танца.

– У вас реноме человека, работающего 24 часа семь дней в неделю. В балетном мире вы исключение. Что дает вам силы и служит стимулом?

– Я трудоголик, неутомимый художник, постоянно находящийся в развитии. У меня авторский театр, поэтому я стремлюсь к обновлению репертуара, к тому, чтобы каждый последующий спектакль был непохож на предыдущий, был лучше и успешнее его. Наверное, это и есть основной стимул продуктивности.

Не мне оценивать мою сегодняшнюю хореографию, но я рад, что могу в такие годы активно работать. Что могу поддерживать наш театр новым репертуаром, успешным и востребованным, быть интересным зрителю и моим артистам. Это большое счастье.

– Ваш творческий путь не был усыпан розами, как говорят в таких случаях. Никогда не появлялась мысль остаться на Западе, где вас всегда принимали на ура?

– Меня очень долго не выпускали за границу. Театр выезжал, а я нет – боялись, что останусь. Но это не мой путь.

Для меня существование как художника в Ленинграде – Санкт‑Петербурге чрезвычайно важно. Я сохранил себя и свой театр именно в нашем городе. Еще 15‑летним мальчиком я интуитивно понимал, что должен жить и творить только здесь. Не в Москве, не в Нью‑Йорке, не в Париже, а в городе на Неве.

Трудно объяснить, но когда я приехал из провинции в Ленинград, то ощутил какую‑то необыкновенную духовную близость с ним. Сразу почувствовал: именно в этом городе я смогу реализовать себя, найти путь к сердцам миллионов зрителей. И потом, когда театр начал гастролировать по всему миру, я убедился, насколько был прав. Я искренне счастлив, что так сложилась моя судьба.

Внутри меня живет неистребимая жажда творчества. И чем я старше, тем сильнее желание творить и работать. И сколько бы Бог ни дал мне жизни, нужно провести ее достойно и остаться Художником и Человеком.

Дворец танца Бориса Эйфмана строят на проспекте Добролюбова. Он задуман как инновационный международный центр хореографического искусства, в котором будут представлены самые разнообразные направления и стили.