– Расскажите немного о себе: семья, детство. Что вас формировало, что составляло основу жизни? Как и когда появился интерес к литературе?

– Детство прошло во Владимирской области. Отец, впрочем, родился в Луганске, который тогда назывался Ворошиловградом, а мама – в Норильске, поэтому мы со старшим братом первые владимирцы в роду. Я был интровертом и социофобом, в детский сад меня отводили всего на пару часов в день, исключительно для социализации, но я сидел там в углу и ни с кем не разговаривал. С книгами мне было уютнее, чем с людьми. Я ходил с отцом во взрослую библиотеку, любовался томиками, трогал их, нюхал, представлял, какие вселенные скрываются под каждой обложкой.

Потом записался в детскую библиотеку, где брал повести Джанни Родари, Аркадия Гайдара, Леонида Пантелеева и Григория Белых, Александра Власова и Аркадия Млодика, Софьи Могилевской… Чуть позже в моей жизни появились полные (или почти полные) собрания сочинений Гоголя, Тургенева, Толстого и Достоевского. Я их старательно прочёл, и после этого ни один западный автор не смог произвести на меня сопоставимого впечатления.

Тогда я окончательно понял, что сила не только, по Балабанову, в правде, но и в русском слове. И мне захотелось стать писателем.

– Как произошло знакомство с писателем Захаром Прилепиным? И как это изменило вашу жизнь?

– В 2011-м, кажется, году моя мама наткнулась на выступление Захара в передаче на «Радио России». Она не расслышала фамилию, подумала, что это Виктор Пелевин, книги которого она терпеть не могла. И удивилась, что вот книги ей не нравятся, а сам писатель при этом говорит изумительные, прекрасные вещи, тонко разбирается в советской военной поэзии.

Я догадался, что она что-то перепутала, проверил, кто был в той передаче, поизучал, и Захар меня крайне заинтересовал. Потом я увидел его в программе «Временно доступен» на ТВЦ и понял, что человека, более близкого по взглядам на жизнь или литературу, я не встречал. Скупил все его книги, читал каждую по несколько раз, не мог оторваться.

А дальше мы как-то, году в 2014-м, списались в запрещённом ныне «Фейсбуке». И тогда же впервые увиделись вживую, Захар приезжал с лекцией во Владимир. Потом он подписался на мой, скажем так, литературоведчески-политологический канал, стал, прости Господи, лайкать и репостить. И Лёша Колобродов – главный, убеждён, литературный критик страны – тоже. Вскоре они надоумили меня публиковать тексты не в канале, а в изданиях, перезнакомили меня с разными главредами.

Параллельно с этим я иногда сочинял стихи: первая публикация состоялась в 2013 году в журнале «Дружба народов», за что я очень благодарен поэтессе Галине Климовой.

Затем меня пригласили работать куратором в Литературную мастерскую Захара Прилепина, и я пробыл там 5 лет. А в 2022 году, спасибо всё тому же Лёше Колобродову и ещё одному замечательному критику Владиславу Толстову, я вошёл в состав большого жюри литературной премии «Национальный бестселлер».

Потом случалось много чего ещё, выходили, например, сборники с моими рассказами и стихами, я занимался редакторской и переводческой деятельностью. Но одно я могу сказать точно: если бы не Захар, всё сложилось бы совсем иначе.

– Почему и в какой момент вы решили пойти добровольцем?

– Меня с 2014 года мучила мысль о том, что люди в Донбассе воюют, а я сижу дома. То есть в 2014 и 2015 годах я дома как раз не сидел, а проходил срочную службу в армии, но вот сразу после возвращения чувство вины не покидало меня.

Так я дотянул до частичной мобилизации. Мне вручили повестку, и я даже успел её подписать, как вдруг обнаружилось, что у меня бронь.

Тогда я стал переживать ещё и из-за того, что не отказался от брони. Впрочем, я только позже узнал, что от неё можно было отказаться.

Вскоре умерла мама, а потом я понял, что больше ни секунды не готов жить с бесконечным чувством стыда за свой диванный патриотизм.

– Как оказались в добровольческом подразделении «Родня»?

– У меня было три варианта, куда отправиться служить. Я обратился за советом к Захару Прилепину, и тот порекомендовал созданное им подразделение «Родня». Полугодовой контракт.

– Что было самым тяжёлым, а что самым светлым во время службы?

– Тяжело было хоронить друзей: Бабая, Фуса, Гайдука. А самое светлое – это люди, с которыми я познакомился, дорогие мои товарищи, настоящие герои – честные, умные, смелые, с горящими глазами.

– Как переживаете гибель своего командира Евгения «Гайдука» Николаева (погиб 10 марта 2026 года на Славянском направлении. – Прим. ред.)? Что он был за человек?

– Гибель Жени переживаю с огромным трудом. Когда Женя умер, мне самому расхотелось жить.

Женя был солнечным человеком с грустными глазами, интеллигентом и хулиганом, человеком-парадоксом. Надёжным, внимательным. Отменным психологом. Я с восхищением наблюдал, как он работает с личным составом. У него был индивидуальный подход к каждому солдату. Он безошибочно угадывал, кого нужно подбодрить, кого пропесочить, кого взять на слабо, кому польстить. Он дирижировал, а не командовал. И никогда никого не давал в обиду. Все любили его.

Он был, помимо прочего, поэтом – в самом широком смысле слова. И даже его книга «Моя Новороссия» не просто сборник публицистических статей, а отчасти стихотворения в прозе.

Когда я ушёл из отряда, мы продолжали регулярно видеться с Женей. Завтракали в донецком кафе, ездили по городу, обсуждали новости, книги, кино. Однажды я привёз ему в подарок берцы, на которые скинулись товарищи. В них он и погиб.

– В одном из стихотворений вы пишете, что встретили в Донецке «самых советских и русских людей на свете». Что для вас Донецк, Донбасс, Русская весна?

– Я мог бы сказать что-нибудь пафосное, но как-то в последнее время сердце истончилось и не переносит слишком громких слов. Для меня Донецк, Донбасс, Русская весна – это всё то, чем я был увлечён с 2014 года, и то, что стало моей средой обитания с 2024-го. Это мир, который, как мне казалось, был навсегда утерян в 1990-е. А он, оказывается, продолжал существовать. Человечный, жертвенный, стоический, с безоговорочным почитанием героев прошлого и настоящего.

– Расскажите о вашей дебютной поэтической книге «Doctrina Doneciana». Какие стихи в неё вошли, в какой период они созданы?

– Книга писалась с сентября 2024-го по ноябрь 2025-го. Стихи в ней идут в хронологическом порядке. «Doctrina…» посвящена Ане Ревякиной, главной донецкой, а я так убеждён, что и главной русской поэтессе современности. Если бы не Аня, этой книги никогда бы не случилось.

Я ушёл в отряд и стал писать Ане свои образные поэтические письма, потом продолжил это делать уже вне отряда. В итоге сложилась почти летопись – переживаний, фактов, смертей.

Мне очень дорога эта книжка. Если бы она не была написана, а осталась внутри меня, она вылилась бы в инфаркт, вероятно.

Я благодарен Захару Прилепину, написавшему к ней предисловие, Жене Николаеву, успевшему за три месяца до своей гибели сочинить блёрб, Алисе Бошко, проиллюстрировавшей все мои умозаключения и душевные вибрации.

Но если бы не Аня Ревякина, книжки бы не было в природе.

– Вам приятно часто встречаемое сравнение вашей книги с «Романтическими цветами» Николая Гумилёва? Вообще, кто ваш «главный поэт»?

– Я бы не сказал, что такое сравнение часто встречается, но оно есть в аннотации. Логика мне понятна: и там, и там дебютная книжка, и там, и там она посвящена великой (я взвешиваю слова) русской поэтессе по имени Анна, и там, и там присутствует военный контекст. Но по стилистике и по уровню таланта я, конечно, никакой не Гумилёв. Хотя отсылки в книжке есть, там вообще очень много отсылок – явных, скрытых и капитально зашифрованных.

Главный поэт, чего душой кривить и оригинальничать ради оригинальничанья, конечно, Пушкин.

А начиналась у меня любовь к поэзии, как у многих, с Марины Цветаевой, продолжалась Есениным, затем Бродским. Я очень люблю Бориса Корнилова. Перед уходом в отряд перечитал всего Николая Асеева и значительную часть библиографии Константина Симонова. По-хорошему схожу с ума от стихов Бориса Рыжего.

– Вы сейчас пишете прозу? Если не секрет, то о чём будет книга?

– Я уже второй год пишу роман, действие которого разворачивается в современном Донбассе. Дневниковых и публицистических книг о СВО написано на сегодня приличное количество. Я пытаюсь сделать что-то перпендикулярное.