Сегодня из-под рук Ильи Гурко выходят огромные фигуры писателей, арт-объекты из ценников и памятники солдатам. «Петербургский дневник» поговорил с мастером о мистике на выставках, работе с фронтовыми письмами и хрупкости жизни.

– Илья, сколько времени уходит на создание одной масштабной фигуры?

– Всегда по-разному. Например, скульптуру Александра Пушкина мы с командой собирали три месяца. Но этому предшествовал долгий и кропотливый этап компьютерной разработки самой модели.

– Почему именно бумага стала вашим главным рабочим материалом?

– В 2016 году я впервые познакомился с этим направлением и попробовал создавать объемные бумажные формы. Материал сразу показался мне максимально доступным и отзывчивым в работе. С тех пор я непрерывно оттачиваю навыки взаимодействия с ним.

– Бумага боится влаги и пыли. Как защитить такие хрупкие арт-объекты?

– От влажности бумагу, к сожалению, полностью защитить невозможно. Если покрыть ее лаком или специальными составами, она моментально теряет свою уникальную текстуру и перестает восприниматься как бумага. Зато с пылью проблем нет – ее легко аккуратно смахивать. А вот от случайных прикосновений зрителей спасает жесткий скрытый каркас внутри. Благодаря ему скульптура становится прочной, держит форму и не прогибается.

– Расскажите о скульптуре Федора Достоевского. Известно, что разные части его тела собраны из конкретных произведений. Как вы распределяли романы?

– Распределение текстов шло интуитивно – я полагался на внутренние ощущения. Голова Достоевского сделана из страниц «Идиота». Мне кажется, в главного героя романа Федор Михайлович вложил очень много собственных глубоких размышлений и философии, поэтому книга идеально подошла для создания «мыслящей» части скульптуры. А вот правая нога собрана из «Братьев Карамазовых». Герои этого романа постоянно стоят на распутье, выбирая, куда им идти и какое решение принять. А любой первый шаг, как известно, начинается с правой ноги.

– В руках вашего бумажного Достоевского лежит раскрытая книга, но ее страницы абсолютно чисты. Вы говорили, что это метафора: «Настоящий текст виден лишь в глубине человеческого сердца». Не было соблазна вписать туда ключевую цитату?

– Выбрать какую-то одну фразу – это огромная ответственность, ведь она стала бы слишком явным акцентом. Невозможно одним предложением передать весь масштаб мысли писателя. Книга сознательно оставлена пустой, чтобы показать: самое главное скрыто от глаз. Читателю нужно искать ответы внутри себя, между строк.

– Петербург Гоголя и Достоевского традиционно считают мистическим. Случалась ли что-то необъяснимое, когда вы собирали фигуру Николая Васильевича или его «Носа»?

– Из реальной «мистики» – у нас постоянно пропадают пуговицы со скульптуры «Носа». Кто-то регулярно пытается оторвать их на сувениры – и иногда им это удается. Пуговицы буквально вырывают с корнем. Приходится периодически доделывать и приклеивать новые. Замечу, что закреплены они на совесть – чтобы снять такую деталь, нужно приложить немалые физические усилия.

– Русская классика для многих – это почти религия. Сталкивались ли вы с обвинениями в том, что «резать и мять» великие тексты ради арт-объектов – это кощунство?

– К счастью, в свой адрес я такого не слышал. К тому же для создания скульптур я не порчу настоящие книги. Все тексты мы печатаем на специальном плотном картоне. Текстура, плотность и оттенок подбираются индивидуально под каждую фигуру. Мои работы создаются не ради эпатажа, а чтобы подчеркнуть великое наследие писателей, заставить людей снова обратить на них свой взор.

– Как к вашему творчеству относятся академические скульпторы? Чувствуете ли вы барьер между «классической школой» и вашим бумажным 3D-миром?

– Я просто занимаюсь творчеством, реализую свои идеи и делюсь ими с миром – для меня это главное. Хотя мне было бы очень интересно попробовать воплотить эти же объемные геометрические формы в бронзе. Дело за малым – найти заказчика, которому будет интересен такой проект.

– Вы получили степень магистра архитектуры, отучились в академии 7 лет и успешно работали по специальности. Не страшно было в 2017 году бросать стабильную карьеру ради сомнительной на тот момент идеи собирать фигуры из картона? Что стало последней каплей?

– Да, было очень страшно. Я сильно переживал: думал, если дело не выгорит, вернуться в архитектуру спустя годы будет тяжело, ведь индустрия не стоит на месте. Но мне всегда хотелось создавать что-то полностью свое, иметь свободу выбора. На тот момент у меня не было серьезных обязательств перед другими людьми, и я понял: это идеальный момент, чтобы отправиться в свободное плавание. В создании масштабных фигур из картона я увидел свежую, необычную нишу, где можно полноценно реализовать свой потенциал.

– Помимо писателей, вы создали серию советских солдат, собранных из фронтовых писем. Если бы вы делали фигуру современного бойца СВО, какими текстами вы бы ее наполнили?

– Идея скульптур советских воинов зрела у меня давно, и в прошлом году ее удалось реализовать. Пока я отбирал тексты и собирал детали, у меня периодически наворачивались слезы на глаза. Фронтовые письма – это уникальная ниточка надежды, которая связывала людей в самое непростое время. Авторов этих строк давно нет в живых, но их судьбы продолжают жить в тексте. Перечитывая их, мы сами становимся чище.

Что касается современных бойцов – сейчас существуют крупные интернет-ресурсы, где публикуются детские письма в поддержку наших солдат. Написанные неровным детским почерком, они пропитаны такой искренней добротой и любовью, что именно эти тексты могли бы согреть и наполнить скульптуру сегодня.

– Искусство во время исторических перемен часто становится либо «рупором», либо «убежищем». Какую миссию вы видите в своих работах?

– Через скульптуры я делюсь с миром тем, что у меня на душе. Если они кого-то вдохновят или заставят задуматься, я буду счастлив. Я стараюсь затрагивать вечные ценности. Глядя на историю, понимаешь: перемены и волнения происходили всегда. Такова жизнь, она динамична. Нам остается лишь учиться на опыте предков, делать выводы и стараться улучшить наш мир. Мне хочется делать его чуточку добрее и чище.

– Вы упомянули, что при чтении писем наворачивались слезы. Как художнику не выгореть эмоционально, когда ты буквально по кусочкам собираешь человека из чужой боли, надежды и тоски?

– Наоборот, от увиденного и прочитанного у меня появляется еще большее желание творить, останавливаться не хочется. Сильные эмоции – это топливо для художника. Выплескивать свои переживания на холст, в бумагу или глину – своего рода личная психотерапия. Если перестать это делать и копить все в себе, станет только хуже.

– Бумага – материал недолговечный, в отличие от бронзы или гранита. В этом заложен мотив хрупкости человеческой жизни?

– Абсолютно. Вся наша жизнь – это лишь мгновение. Бумага идеально передает эту мимолетность, она завораживает зрителя и заставляет его задуматься. Хрупкость материала лишь добавляет скульптуре ценности, заставляя сопереживать ее дальнейшей судьбе.

– У вас был громкий арт-объект «Цены кусаются» – зверь, собранный из 5000 бумажных ценников. Какие еще необычные материалы вам интересно протестировать в будущем?

– Как я уже говорил, мне очень хочется реализовать эти же идеи в бронзе. Сохранить визуальную легкость бумаги, ее граненую структуру, бесконечные массивы текстов, но перенести это в монументальный материал. Это невероятно сложная и интересная творческая задача.

– Чью гигантскую фигуру вы мечтаете воссоздать в будущем?

– Сейчас я начинаю активно готовиться к своей персональной выставке. На ней я планирую реализовать идеи, которые вынашивал очень давно. Но какие именно персонажи предстанут перед зрителями в виде гигантских скульптур – пока останется в секрете.