– Сергей Анатольевич, мы находимся в здании «Петербург-концерта». Что для вас значит это место?

– Это место для меня достаточно новое, потому что мы получили здание не так давно. Но если говорить о самом «Петербург‑концерте», мне хочется называть его по‑старому – «Ленконцерт».

Именно туда я поступил 18 мая 1965 года. Моя трудовая книжка лежит в этой организации уже шестьдесят один год.

Тогда мы еще находились на Малой Садовой улице. Потом нам дали на Фонтанке роскошный дворец Луиджи Руски, которым мы сейчас и владеем.

И совсем недавно благодаря усилиям нашего замечательного генерального директора Екатерины Анатольевны Артюшкиной мы получили это великолепное помещение в Екатерининском собрании.

Здесь, в Малом зале, я уже несколько лет играю спектакль «Поллианна», в котором исполняю две роли.

«Ленконцерт» в шестидесятые был крупнейшей концертной организацией страны. Даже крупнее, чем «Москонцерт», – и по числу артистов, и по значимости. Организовывали великолепные гастроли зарубежных артистов.

Для меня это была настоящая школа: я учился у них темпераменту, проникновенности, умению контактировать со зрителем.

А какие коллективы тогда при «Ленконцерте» работали! В шестьдесят седьмом году у нас праздновал годовщину Ленинградский мюзик‑холл, возникший как одно из подразделений. Балет Эйфмана – это наш коллектив. Театр Якобсона – тоже наш. Представляете, даже драматические театры создавались на базе «Ленконцерта».

Однажды я выступал с москвичами в Саду отдыха. Ко мне подошли друзья моего отца и сказали: «Сережа, настоящая работа – это только здесь или в Москве». А я уже тогда знал: только здесь.

Отец у меня – воспитанник Ленинградского цирка, замечательный иллюзионист, мастер многих жанров, режиссер.

Так что я мечтал только о Ленинграде. Сначала снимал комнатку на Васильевском острове. Зато ездил через мосты, каждый раз любуясь красотами по пути в «Ленконцерт».

Мне вообще невероятно повезло: уже в шестьдесят пятом, сразу после поступления, я представлял Ленинград в Кремлевском дворце съездов на правительственном концерте. Брежнев, Микоян, Косыгин в зале сидели.

Постановщиком был главный режиссер Кировского (сейчас Мариинского) театра Роман Иринархович Тихомиров. В Доме актера он услышал, как я читаю, и сказал: «Вот такой парень мне нужен». Так я оказался единственным чтецом.

А уже через месяц участвовал в заключительном концерте Ленинградской декады искусств в Москве. Именно тогда я познакомился с Борисом Штоколовым и Марией Пахоменко. Вот таким был «Ленконцерт».

– Ваш отец Анатолий Шаг-Новожилов – известный иллюзионист, человек со сложной судьбой. Какими вы вспоминаете своих родителей, свое детство?

– Мое детство пришлось на войну. Когда она началась, мне шел уже четвертый год. Отец относился ко мне потрясающе – я был его единственным ребенком. До войны он работал в Ялтинской филармонии и часто забирал меня на море, потому что были проблемы со здоровьем.

А когда началась война, отец ушел на фронт простым пулеметчиком. Хотя до этого он уже был лауреатом Всесоюзного конкурса артистов эстрады со своим аттракционом. Так получилось, что мама с бабушкой присоединились к актерской бригаде и вместе со мной бежали от немцев из Харькова в сторону Воронежа.

Но немцы нас все равно накрыли, мы попали в оккупацию, жили в какой‑то деревне. А в сорок четвертом отец возвращался из‑под Сталинграда в санитарном поезде и остановился у нас на сутки. Приходит, а я его не узнал. Отца это страшно задело. Тогда он посадил меня в этот санитарный поезд и увез на 3‑й Белорусский фронт.

После этого нас очень быстро перебросили на 1‑й Прибалтийский. Нашей 51‑й армией командовал замечательный человек Яков Григорьевич Крейзер. По его приказу я стал сыном полка и одновременно исполнял обязанности юного чтеца при концертной бригаде.

– Возможно, тогда, когда вы читали стихи перед бойцами в госпиталях, вы впервые почувствовали, что художественное слово – это ваше призвание?

– Конечно, я ведь начал выступать довольно рано, еще в 1943 году с мамой на 3‑м Украинском фронте. В то время я уже читал поэму Александра Твардовского «Василий Теркин», «О награде», стихи Константина Симонова. И тогда же впервые испытал чувство, которое остается на всю жизнь: выходишь на сцену – и тебя слушают.

– Как все-таки получилось, что вы стали артистом?

– Я окончил семь классов в 1952 году, было непросто. Поступил в машиностроительный техникум, потом год проработал на заводе имени Малышева, где выпускали танки, бронетранспортеры, тепловозы. В техникуме я уже на первом курсе читал Маяковского. А в 1955‑м меня пригласили на заключительный концерт самодеятельности профсоюзов, где я сразу же стал лауреатом. У меня до сих пор сохранились значок и удостоверение лучшего исполнителя Всесоюзного смотра профсоюзов.

А потом я приехал в Москву на Фестиваль молодежи и студентов. При этом экзамены в творческие вузы прошли уже в июне. И во всех я благополучно провалился. Во МХАТе дошел до третьего тура вместе с Володей Высоцким, которого я тогда, конечно, не знал. Потом мне рассказали, что он поступил. Меня же отправили из‑за акцента. Я вернулся домой и поступил на актерский факультет театрального института. Попал на последний курс великого актера, народного артиста СССР Ивана Александровича Марьяненко.

– Кого еще из своих учителей вы вспоминаете?

– Считаю своим наставником режиссера и педагога Романа Алексеевича Черкашина, который был другом и поклонником еще одного моего учителя – Дмитрия Николаевича Журавлева. Он был не просто педагогом, но и артистом, читал Пушкина, Лермонтова, Тургенева и многих других.

Будучи студентом, я тоже начал выступать в лекториях. У меня до сих пор хранится удостоверение члена общества «Знание». Однажды я пригласил на свои выступления Евгения Евтушенко, и он, даже не прослушав меня, взял в первое отделение своих творческих вечеров. Мы выступали во дворцах культуры, на предприятиях, в школах и институтах.

Тогда же меня услышали руководители Московского театра эстрады и пригласили на все лето в коллектив «Юность». Михаил Ножкин в тот сезон был занят в спектакле, и я заменил его в гастрольной поездке. Так я впервые оказался в Ленинграде.

– Сразу же после окончания театрального института вы вышли на сцену как мастер художественного слова. А что самое трудное в вашей профессии?

– У всех вызывает изумление только потрясающая память, которая нужна чтецам. Но важнее всего найти правильную интонацию, понять образ говорящего. Этому меня учили и Александр Абрамович Перельман, и его наставница Екатерина Николаевна Смирнова, которую мне довелось застать.

И главное, конечно, это страстное желание поделиться своим восторгом от того, что читаешь, с окружающими, с близкими, а потом и с неблизкими людьми, пришедшими на концерт.

– Ваш голос звучит на многих городских памятных церемониях. Что вы чувствуете в момент произнесения текстов на мемориалах нашего города?

– Есть вещи, которые я не могу читать без слез. В победные дни я всегда читаю «Памятник» Бориса Слуцкого:

Здесь скалы от имени камня стоят.

Здесь сокол от имени неба летает.

Но выше поставлен пехотный солдат,

Который Советский Союз представляет.

От имени Родины здесь я стою

И кутаю тучей ушанку свою!

Я не могу это читать спокойно. Сколько бы раз ни выступал…

– Во многих концертных залах вы выступаете со времени их основания…

– Помню, что открытие Большого концертного зала «Октябрьский» состоялось 7 ноября 1967 года, к пятидесятой годовщине революции. В заключительном концерте декады мне довелось читать лирику Ильи Сельвинского: «Как вы поймете без любви всю прелесть русской речи?» И с тех пор, с 18 ноября 1967‑го, я там постоянный участник.

Одной из вершин своей работы считаю концерт 27 января 1994 года к пятидесятилетию освобождения Ленинграда от блокады. Тогда я вышел с прозой, с публицистическими строками моего друга Михаила Дудина, который ушел из жизни в ночь на 31 декабря предыдущего года. Он должен был открывать тот концерт как блокадник, поэт, Герой Социалистического Труда. И мне выпала честь прочесть его строчки: «Девятисотдневная блокада Ленинграда была и останется в сердцах людей. Она и в песне, и в крови наших внуков, наших сыновей, она будет жить вечно».

– В том концерте участвовали Николай Добронравов, Людмила Зыкина, Иосиф Кобзон, Владимир Трошин и все блестящие мастера Кировского театра. Вы ведь с этим театром тоже сотрудничаете.

– Да, но выступал на старой сцене. Мы с Колей Буровым выходили чтецами в вокально‑хореографической симфонии Андрея Петрова «Пушкин». Это было огромное событие в жизни, совершенно незабываемое.

Конечно, и Малый зал Филармонии замечательный – там были очень ответственные концерты. Я, например, читал в «Ревизской сказке» Альфреда Шнитке фрагменты из разных произведений Николая Гоголя.

Большой зал Филармонии – это, конечно, особая страница. Благодаря композитору Виктору Плешаку я участвовал в премьерах больших ораторий для чтеца.

В Капелле я дебютировал еще в 1967 году в концертах, которые были посвящены Октябрьской революции. Читал тогда главу из поэмы «Хорошо!» Владимира Маяковского.

Тогда же пел Анатолий Александрович под аккомпанемент Сергея Сорокина – знаменитого гитариста, цыгана, работавшего в Александринском театре и аккомпанировавшего самому Федору Шаляпину. Это были прекрасные сборные концерты.

– Какой он, ваш Санкт-Петербург?

– Очень разный и непростой. Войти в него, прижиться здесь нелегко.

– А есть любимые места в городе?

– Таврический сад – с ним многое связано, Летний сад и, конечно, стрелка Васильевского острова, место, мимо которого всегда приходилось проезжать. Да, и Исаакиевская площадь. Очень нравится памятник Николаю I. И мой любимый Спасо‑Преображенский собор, где я много лет был почетным прихожанином.

– Что для вас счастье?

– Счастье – это делать дело, которому ты отдал всю жизнь. Счастье – это когда приходишь и поражаешься, что ты еще можешь.

Есть такое в ленинградцах,

И чему они верны,

В чем – никак не разобраться

Никому со стороны.

Не в удаче, не в богатстве,

Не в упрямстве даже суть

А в особом нашем братстве

Над Невой, не где‑нибудь!

И в бою, и в непогоду,

Среди самых злых забот

Ленинградская порода

Никогда не пропадет.

– О чем вы мечтаете?

– Чтобы на Финском заливе дул юго‑западный ветер посильнее – тогда лещ подходит и клюет. А я сижу в Ушково на стульчике, у самой кромки воды, и закидываю донку подальше…