Надежда Мартьянова – врач-трансфузиолог, заведующая кабинетом трансфузионной терапии СПб ГБУЗ «Городская больница № 38 имени Н. А. Семашко». Пятьдесят лет она работает в стенах одной больницы – случай для современной медицины уникальный. Начинала хирургом в приёмном отделении, потом освоила одну из самых сложных и ответственных специальностей. В преддверии Дня медицинского работника Надежда Борисовна рассказала «Петербургскому дневнику», почему трансфузиолог не имеет права на ошибку, чему она учит молодых коллег и что помогает ей оставаться в профессии уже полвека.

Трансфузиолог не имеет права на ошибку

– Надежда Борисовна, расскажите немного о себе. Как вы решили стать врачом?

– Я вообще не собиралась в медицинский. В школе ходила в театральную студию, читала стихи, но довольно быстро поняла, что актриса из меня не получится. Думала про гуманитарный вуз, а мама в последний момент посоветовала поступать в медицинский. Выбрала Первый мед, но недобрала балла. Тогда я пошла в четвёртое медицинское училище, после окончания которого получила направление в санитарно-гигиенический медицинский институт на лечебный факультет. Потом интернатура по хирургии. А в 1975 году пришла в больницу имени Н. А. Семашко, где поступила на должность дежурного хирурга приемного отделения.

– Говорят, это самое сложное место в больнице...

– Очень сложное. Приемное отделение – это диагностика, прием больных, сортировка. К нам поступали пациенты с хирургической патологией, с травмами, с ЛОР-заболеваниями. А потом меня уговорили совмещать работу хирурга и заведующей кабинетом переливания крови. Так я и стала трансфузиологом. Затем меня назначили еще и заведующей приемным отделением. И когда по возрасту стала понимать, что дежурить и оперировать стало тяжело, осталась заведующей кабинетом трансфузионной терапии.

Когда я только начинала, в приемном отделении ничего, кроме рентгеновского кабинета и минимальной лабораторной диагностики, не было. Потом уже появились УЗИ, фиброгастроскопия, КТ, МРТ. И я каждый раз радуюсь, глядя, как меняется больница. Здесь провели серьезный ремонт, пришли грамотные молодые специалисты. В прошлом году исполнилось ровно 50 лет, как я работаю в этой больнице.

– Полвека в одной больнице для Петербурга – уникальное явление. В чем магия этого места и что вы чувствуете, когда идете на работу в одно и то же место столько лет?

– Секрет, наверное, простой. Я родилась не в Пушкине, но всю жизнь прожила здесь. Это мой родной город. И работа рядом с домом – это было удобно, особенно когда дети появились. Но главное, конечно, не в этом. В больнице сложился особенный моральный климат, который спасал в трудных жизненных ситуациях.

– А помните свой первый день в профессии?

– Первый день не помню, а первые месяцы – очень хорошо. Помню, как отпускала больного на амбулаторное лечение, а потом приходила домой и прокручивала в голове, все ли правильно сделала, не пропустила ли чего-то важного. И потом взяла за правило всегда говорить пациентам: «Сейчас я вас посмотрела и не вижу острой хирургической патологии. Но если вдруг появятся боли, что-то изменится – обязательно обратитесь к врачу, неважно, что я вас отпустила».

– В чем суть работы врача-трансфузиолога?

– Это очень сложная и очень ответственная профессия. Я всегда говорю своим докторам: трансфузиолог не имеет права на ошибку. В хирургии бывает сложно с диагностикой, бывают сомнения, и это понятно. Но если доктор не выполнил строго все показания к переливанию или допустил ошибку при трансфузии, он будет отвечать по всей строгости закона. И ни один адвокат его не сумеет защитить.

Я выпустила много врачей, которых учила практическим знаниям. И мы всегда разбираем каждую ошибку, даже самую маленькую.

– Случались ли в вашей практике большие кровопотери, когда требовалось переливать несколько литров крови?

– Да, случались. В первые годы работы у нас была картотека доноров резерва – свои же врачи, медсестры, которые постоянно обследовались и всегда были готовы прийти на помощь. Также в больнице проводили выездные донорские дни, когда медики безвозмездно сдавали кровь. Бывало, и военных подключали – из училищ приезжали, если случай тяжелый был. Сейчас правила ужесточились, и мы переливаем только обследованную донорскую кровь.

Врач болезненно переживает каждую утрату

– А помните самого сложного пациента, который запомнился навсегда?

– Конечно, таких пациентов много. За мою профессиональную деятельность были и огнестрельные ранения, и тяжелые ножевые. Но мне запомнился один случай, который произошел в детском приемном покое. Хотя я занимаюсь взрослыми пациентами, меня иногда вызывали туда на консультацию.

Однажды привезли девочку трех лет, ее звали Маша. Она первый раз пошла в детский садик и сразу попала к нам без сознания. Никакого анамнеза не было.

Я пришла, посмотрела живот, грудную клетку, послушала и никакой патологии не увидела. Тогда я просто погладила ее по голове и невольно ощутила вдавленный перелом костей черепа. Оказалось, она упала с высокого крыльца в садике. Видимо, все испугались, поэтому ничего не рассказали.

Сразу позвонила в реанимацию и буквально на руках принесла туда ребенка. Девочку интубировали, вызвали детскую бригаду, прооперировали. Мама потом звонила, сказала, что все обошлось, девочка поправилась.

– В 1832 году петербургский акушер Андрей Вольф впервые в России перелил кровь роженице. Это был прорыв в медицине. А какое открытие в трансфузиологии за последние годы вы считаете главным?

– Исследования появляются каждый год. Если раньше мы ориентировались только на группу крови и резус-фактор, то сейчас переливаем ещё и по фенотипу. В нашей больнице больше девяноста процентов крови – фенотипированная. Кроме того, в последние годы появилось понятие подгрупп, и мы их тоже учитываем.

У нас на базе больницы роддом, и для женщин мы делаем индивидуальный подбор. Мы работаем с городской станцией переливания крови: пишем направления, и нам подбирают кровь персонально под каждого пациента. Это большое достижение, которое улучшает результаты.

– Вы обучаете молодых врачей. Они отличаются от вашего поколения?

– Если говорить о трансфузиологах, среди них много вдумчивых, серьёзных специалистов, которые очень ответственно подходят к подготовке. Что касается молодых хирургов – они прекрасно оперируют, но подход к больным другой. Темп жизни изменился, ценности поменялись. Не хуже и не лучше, просто они другие.

– А что вас до сих пор держит в больнице?

– Меня уважают, я чувствую, что нужна. Даже если я в отпуске, мне все равно звонят. Днём и ночью. И я отвечаю. Наверное, это меня и держит.

– Как вы справляетесь c тем, что не всех удается спасти?

– Это непростой вопрос. В первые годы я очень тяжело переживала. Когда на моем дежурстве умер первый больной, им был совсем еще молодой человек, я плакала. И мне старшие коллеги тогда говорили: «Если будешь все через себя пропускать, то не сможешь работать врачом и хирургом». Я это запомнила. Но в душе врач все равно болезненно переживает любую утрату. Это неотъемлемая часть нашей профессии.

– Что вы пожелаете коллегам в День медицинского работника?

– Здоровья, здоровья и ещё раз здоровья. И пусть в их жизни будут мечты. И чтобы эти мечты обязательно сбывались.