– Анна Владимировна, как изменился формат работы детского уполномоченного за этот год?

– Изменилось многое. Служба стала абсолютно открытой, о нас узнал весь Петербург. Появилось такое направление, как работа с населением на местах. Три раза в неделю на Суворовском, 62, я и моя команда ведем прием. Причем без фильтров, на прием может прийти любой гражданин. Без предварительной записи, может, даже без паспорта и петербургской регистрации, любой гражданин любого государства с разными вопросами, даже касающимися совершеннолетних. Каждую неделю мы ведем прием на площадках администраций районов. В этом принимают участие сотрудники прокуратуры, администраций и подведомственных организаций, таких как центр помощи семье и детям, центр социального обслуживания, органы опеки. И человек получает помощь сразу, потому что на приеме присутствуют должностные лица, от которых зависит решение вопроса.

– Как удается найти контакт с людьми, у которых, очевидно, изначально есть проблемы?

– Всё время есть необходимость включиться в конкретный, как сейчас говорят, кейс и прийти к какому‑то логическому завершению ситуации, с которой человек пришел. Бывает, конечно, что у него уже сформировалось мнение, что должно быть только так, как он хочет. И порой не хватает моего разъяснения, перевода с чиновничьего на человеческий, чтобы человек понял, что желаемое невозможно ни по каким канонам. В любом случае гражданин получает развернутый ответ на свой вопрос.

Еще одна внедренная в конце прошлого года практика – работа с приставами. Ежемесячно мы проводим прием: без фильтров, без предварительной записи, в каком‑то районе, на площадке одного из отделений службы судебных приставов. Закладываем два часа времени. Когда один человек придет, а бывает, десять. Но у людей появляется возможность решить проблемы.

– Какие вопросы требуют совместной работы уполномоченного с приставами?

– В основном это проблемы матерей. Они недоумевают, почему, когда есть решение суда, начислена задолженность, уже определен порядок общения с ребенком или его место жительства, это не исполняется. Так бывает, когда вторая сторона активно сопротивляется исполнению решения суда. Служба судебных приставов на расстоянии вытянутой руки включается, и сейчас эти вопросы достаточно успешно решаются.

– Значит, со второй стороной можно договориться?

– Мы выходим на переговоры, которые проводим в том числе и на площадке аппарата уполномоченного. У нас есть психологическая служба, где родители стараются примириться. Конечно, не всё и не всегда получается. Я бы сказала, успех бывает в тридцати процентах случаев. К сожалению, бывает, родители не могут договориться. И больше всего меня как уполномоченного возмущает история, когда про ребенка забывают в попытке родителя доказать второй стороне, что он круче. Интересы маленького человека отходят на второй план. Обычно это случается, когда одна из сторон недовольна размером алиментов или содержанием средств, которые другой родитель выделяет. Или речь идет о мести. Развалилась семья, кто‑то полюбил другого. И эта месть в виде отказа в общении с ребенком очень распространена. Меня очень удивляет, когда в суде всерьез люди определяют порядок общения поминутно: кто, когда, сколько будет общаться с ребенком. Я не могу это понять и принять.

– И страдает опять же ребенок.

– Родители забывают, что всё начинается с детства. Взрослые не помнят о том, что модель семьи, которую ребенок видит в раннем возрасте, он воспроизведет, когда вырастет. Если ребенок видит, что был для родителей даже не субъектом, а объектом манипуляции, он это будет воспроизводить во взрослой жизни. Недолюбленность, недостаток внимания – всё это вредит детям. Поэтому мягкая сила при помощи психологов, медиаторов, социальных служб должна воздействовать. Мы пытаемся бережно приблизить позиции одну к другой.

– Сейчас родителями становятся поколения 1990‑х – начала нулевых, которые сами, по большому счету, общаться не очень умеют.

– Самое главное – общение. Между родителями, между ними и ребенком. И если взрослые этого не умеют – приходится нам учить. Я никогда не думала, что мне придется объяснять, что людям надо сейчас поступаться амбициями, нежеланием мириться, если они хотят благополучного будущего для своего ребенка. Потому что на кону – его счастливое будущее.

– А к кому молодые родители больше прислушиваются?

– Это ужасно. Они прислушиваются к чатам в Интернете. Там столько ни на чем не основанной информации, что порой ужас берет. Хочется спросить: где ваше критическое мышление? Вы же взрослые люди, у вас за спиной какой‑никакой житейский опыт. Почему вы верите тому, что пишут неофициальные организации? Какие‑то блогеры, лидеры мнений, доморощенные писатели. У авторов это всё монетизировано, они так зарабатывают. И то же самое касается информации из соцсетей. Меня это тревожит, поэтому я каждому родителю объясняю: пожалуйста, обращайтесь к официальным источникам. Используйте сведения, которые проверены. Ни одна государственная структура никогда вам не напишет того, что нельзя перепроверить и подтвердить. Но нет, только бы не напрягаться. Большая задача профессионала – излагать сложное простым языком. А постигать сложное – для этого нужно много усилий.

– Вот мы и подошли к разговору об Интернете.

– Да, моя больная тема. Меня упрекают, что я – за цензуру. Нет, ни в коем случае. С Интернетом сделать уже ничего нельзя. Но нужно думать о том, как и чем мы занимаем детей. Если у них есть время сидеть в Сети, это наш провал. Очень важную вещь я услышала от прокурора Ольги Качановой. Можно заполнить детский день без остатка: спортом, досугом, чем угодно. Физически он устает, но, если ты не разговариваешь с ребенком, понятия, что хорошо, что плохо, не формируются. С ребенком нужно говорить. И делать это должны родители. Реагировать на измененное поведение, отношение, настроение. Чуткого родителя это насторожит. Здесь в лобовую не получится: дети сразу закрываются. И разговоры не в 15 лет должны начинаться, а гораздо раньше.

– Если взрослые разучились слушать и думать, то чего мы хотим от детей?

– Я вам приведу пример. На комиссии по делам несовершеннолетних обсуждали судьбу человека, и тридцать процентов заседающих сидели, уставившись в телефон. Или вот недавний пример страшного убийства Паши Тифитулина. Все говорят не о педофиле‑убийце, а о том, что система недоглядела, что виноваты школа, опека, центр помощи семье и детям. Представляете, какой перекос сознания?

– А вы считаете, что со школы и соцслужб спроса нет?

– У нас в стране заявительный добровольный характер услуг. Если мама своевременно не подала заявление на «Госуслугах», ребенок не получит места в школе. Не можешь – приди в МФЦ, тебе помогут. Но мама не пришла. А виноваты все вокруг, кроме близких взрослых. Я как юрист напомню: у нас в стране гражданин, не лишенный дееспособности, сам решает, какие услуги от государства ему необходимы, и заявляет об этом. Скажем, на комиссию по делам несовершеннолетних попадает семья в социально опасном положении. Мы ее направляем в центр помощи семье и детям. Там есть и психолог, и социальный педагог, и врача найдут по необходимости, и кого угодно еще. Но семье надо туда прийти, затащить силой мы не можем.

– Может, родители просто не знают, куда обращаться за помощью?

– Они зачастую и не хотят знать. Не читают, не смотрят, не ходят на родительские собрания. Спрашиваю: «Мама, почему вы никак не организуете досуг ребенка вне школы?» Отвечает: «Он ничего не хочет». «А что вы ему предлагали?» – «А я не знаю, что у вас есть». И обязательно звучит слово «бесплатно». Это понятно, экономически людям очень непросто. Но город предлагает огромное количество возможностей бесплатного допобразования. Так что речь опять о той самой родительской ответственности.

– Как вы считаете, можно ее как‑то воспитать?

– Да. Недавно на одном форуме по семьесбережению выступала Тутта Ларсен. Она многодетная мать и рассказала, что ее младший ребенок ходит в детсад, где применяется методика так называемых ролевых игр: ты будешь мамой, ты – папой, ты должна пеленать куколку, а ты – сколотить домик. Это образцы поведения, социальные роли, которые ребенок видит с раннего возраста и потом воспроизводит во взрослой жизни.

– Наступает лето. Чем будут заняты подростки?

– Подростки очень хотят работать. Но мы не должны им предлагать только озеленение. Молодежь к труду надо приучать системно. Я в детстве жила в Выборгском районе, рядом с заводом «Светлана». В школе день в неделю был посвящен теории того, что делают на заводе. Месяц в году мы работали на практике, нам платили за это деньги. Мы получали рабочие специальности. Рядом был трудовой коллектив, который демонстрировал подростку, что значит трудовая дисциплина. Сейчас этого нет.

– Ваш младший сын сейчас будет сдавать ЕГЭ. Получается, вы максимально вовлечены в процесс…

– Эмоциональная нагрузка, которую переживают дети, порой срабатывает в минус. Это говорят и психиатры. Человек, который очень хорошо был подготовлен, от напряжения может не сдать или показать низкие результаты.

– Что бы вы сделали для детей в Петербурге, имея безграничные возможности?

– Я бы создала реабилитационный центр для подростков с наркотической зависимостью и девиантным поведением. У нас есть отдельные учреждения лечебного и социального профиля, но они не срабатывают. В центре, кроме врачей, должны быть социальные педагоги, психологи, может быть, специалисты по профориентации. Он должен находиться за пределами города, в красивом месте. Это моя мечта.