– Александр Владимирович, ваше произведение «Альтернатива. Футурологический роман» было задумано в 2022 году и увидело свет в конце 2025‑го. Как родился его замысел?

– В 2022 году, читая огромное количество лекций для экспертов, политологов и людей разных профессий, я объяснял цикличность процессов и возможную перспективу. В какой‑то момент пришло осознание, что некоторые явления, а главное, образ будущего гораздо точнее и объемнее можно описать художественными средствами.

– Кого вы видите целевой аудиторией книги?

– Я адресую ее всем, кто хочет знать об образе будущего. Мне хотелось представить грядущее, которое при этом не пугает и не вгоняет в депрессию. Хотелось показать добрую, светлую перспективу.

Это не значит, что в моем мире нет проблем, развилок или опасных сценариев. Но это роман с открытым финалом, который предполагает читательские размышления и домысливание.

– Как вы объясните феномен популярности Оруэлла или Хаксли, которые десятилетиями держатся в топах продаж?

– События современности то и дело подтверждают мрачные прогнозы футурологов и писателей‑визионеров. Человек, особенно молодой, сталкиваясь с этим, начинает транслировать депрессивный сценарий на собственное будущее. Возникает желание уйти в своего рода внутренний анабиоз. Это ведет к социальной апатии.

Но это не означает, что не нужно жить, творить, создавать семьи и бороться за лучшее завтра. Любая антиутопия хороша тем, что дает прогноз, с которым хочется яростно не согласиться.

– Вы кандидат исторических наук и кандидат богословия, ваша диссертация посвящена жизни священнослужителя Кирилла Казанского. В романе главного героя тоже зовут Кирилл. Это осознанная отсылка или случайное совпадение?

– Знаете, и сына моего зовут Кирилл, и святого покровителя в честь Кирилла я выбирал. В целом имена в романе, конечно, символичны. У многих персонажей есть реальные прототипы, иногда не по одному. Недавно я пересчитал, их набралось больше пятидесяти. Среди них есть и американцы, и британцы, и, конечно, наши соотечественники.

Подавляющее большинство прототипов – это ныне живущие люди. Некоторые выведены под достаточно прозрачными псевдонимами, чтобы читатели легко угадывали персонажа. Те, кто погружен в московскую и российскую медиаповестку, расшифруют всех довольно быстро.

– Значит ли это, что книга ориентирована прежде всего на довольно узкий круг посвященных?

– Нет, конечно. Иначе круг читателей был бы слишком мал. Да и многие прототипы даже не подозревают о существовании романа. Книга написана для широкой аудитории, в том числе для молодежи. Я и сам удивился, когда ее стали читать восемнадцатилетние. Поначалу я думал, что текст сложен, он гипертекстуален, насыщен ссылками, это нехарактерно для беллетристики. К тому же в романе есть фрагменты на английском, шведском, монгольском и других языках. Мой друг, писатель Сергей Лукьяненко, посоветовал упростить синтаксис, показав, как из одного моего предложения можно сделать четыре. Я с ним внутренне согласился, но радикально переделывать не стал, это вопрос авторского стиля.

– Главный герой Кирилл Ратников – ветеран специальной военной операции, одиннадцать лет проведший в коме, а затем спасающий ситуацию как спецагент. Насколько его психология схожа с психологией современных ветеранов?

– Ветераны и действующие военные бывают разными, с разной жизненной позицией. Но если мы говорим о героях нашего времени, то они, безусловно, именно герои. Мы многих из них еще просто не знаем. Люди из военных семей, читая роман, не задают вопросов об убедительности главного персонажа, они говорят о его потрясающей достоверности. А вот те, кто далек от фронта, иногда замечают, что герой кажется им слишком правильным и оттого – неубедительным. Дело в том, что наша литература и кинематограф в какой‑то степени утратили интерес к цельной личности. Что это такое? Цельная личность – это не святой без ошибок. Он может сомневаться и ошибаться, но он живет по тем нравственным императивам, которые составляют основу его существования. Такими были и князь Мышкин у Достоевского, и Пьер Безухов у Толстого. Герой претерпевает трансформацию в течение романа. Проживая потери, он становится человечнее, больше ценит близких.

– Не менее важный персонаж – поэтесса из Одессы по имени Ева. Это собирательный образ тех, кто в сложный момент предпочел уехать?

– Да, у этого образа тоже есть реальные прототипы. Многие читатели не до конца понимают ее историю. Главная героиня, приезжая в Россию, уже является агентом, и ее отъезд – это часть задания. Но в процессе чтения, конечно, возникают ассоциации с теми, кто уехал по идейным соображениям.

Что касается реальных людей, многие уже вернулись. Даже те, кто громогласно заявлял о своей негативной позиции. Почему? Потому что там, на Западе, их никто особенно и не ждал. Отмена коснулась не только госкомпаний или русской культуры, но и каждого человека с российским гражданством.

– В романе сталкиваются два сверхразума: российская «Альтер» и американская «Дель». Это чистая фантастика или футурологический прогноз?

– Это именно футурологический роман. Мы уже живем в реальности, где нейросети вырабатывают собственный язык общения, непонятный человеку. В Пентагоне, насколько известно, тестировались системы, которые воспринимают человека не как источник истины, а как объект манипуляции. Даже опасаются делать их публичный релиз, потому что такая сеть способна за секунды найти уязвимости в программном обеспечении, которые люди не могли обнаружить десятилетиями.

В 2024 году многие визионеры, включая Маска, корректировали свои прогнозы. Если раньше сингулярность, то есть момент, когда искусственный интеллект превзойдет когнитивные способности человека, относили к 2040‑м годам, то теперь говорят о конце 2020‑х. Проблема в том, что человечество может зависнуть в момент этого перехода.

Моя позиция такова, что мы еще успеем договориться. Но для этого нужно инвестировать в суверенный искусственный интеллект, тот, который обладает не только мощностью, но и культурным, этическим кодом. Модель западного ИИ, описанная в романе, этой культурной привязки лишена. В отличие от нашей «Альтернативы».

– В романе вы указываете на то, что титаны, обладающие нейросетями, – это три державы: Россия, Соединенные Штаты и Китай. Сегодня мы наблюдаем похожую картину и в реальной жизни. Это уже свершившееся предсказание?

– Многие предсказания, как известно, сбываются, и в этом нет ничего удивительного. Это лишь подтверждает убедительность предложенного сценария. Вопрос в другом: у кого из этой тройки первым появится настоящий сверхразум и как эта страна им распорядится? Наш человек, в ответ на вопрос о сроках услышав «вчера», с полной удовлетворенностью идет выполнять это поручение. Потому что если сказать «через два года», он расслабится, а если «вчера», это мобилизует невероятно.

– Можем ли мы ожидать продолжения этой истории?

– Все может быть. Хотя иногда недосказанность гораздо ценнее полностью закрытого финала. Жизнь покажет.

– Сейчас идут споры, пора ли создавать произведения о специальной военной операции или еще нужно время для осмысления. Захар Прилепин, например, считает, что давно пора. А что вы думаете на этот счет?

– Если литератор может не писать, пусть не пишет. А если он может писать, пусть пишет. Это ощущение, идущее изнутри. Спор между теми, кто пишет, и теми, кто объясняет, почему этого делать не следует, кажется мне несколько надуманным. Представьте, если бы советским писателям во время Великой Отечественной войны кто‑то сказал подождать лет двадцать, пока все устаканится. Другое дело, что плохое, халтурное произведение на такую важную тему способно дискредитировать саму идею. Вот этого действительно стоит опасаться.

– Вы много лет служили в Министерстве культуры, а теперь оказались по другую сторону, внутри книжной индустрии. Какой вам видится эта отрасль изнутри?

– Сразу оговорюсь: я не считаю себя писателем. В русской традиции писатели – это Пушкин, Достоевский, Толстой. Дальше идут авторы второго ряда, а я уж скорее литератор.

Книжная индустрия переживает сложный период. С одной стороны, позитивные моменты есть, читать стали вроде бы больше. Молодежь уходит в фэнтези – это классический эскапизм, побег от реальности. Сегодня клиповое мышление диктует свои законы, полторы секунды на то, чтобы удержать внимание. Если человек отвыкает от длинных смыслов, от вдумчивого чтения больших романов, он утрачивает свою человечность. Он становится просто потребителем и производителем, не способным остановить внимание на сложном тексте. Человек читающий образованней нечитающего на порядок.

Что касается самой кухни. Тираж в десять тысяч экземпляров сегодня считается для художественной литературы гигантским. В советское время такой тираж могли дать региональному писателю, чтобы просто не обидеть отказом. Скорость распространения тоже хромает. Книга вышла из печати в начале декабря, а до петербургских полок добралась лишь к двадцатым числам. Современные маркетплейсы обновляют данные быстро, а книжные сети – очень медленно. Государству, на мой взгляд, не стоит вмешиваться в творческий процесс, но создавать условия для развития литературы оно обязано.

При этом надежда на то, что литература не погибнет, у меня есть. Ее ведь уже не раз приговаривали к исчезновению, но она живет.

– Ваш любимый писатель из классиков и современных авторов?

– Я люблю Достоевского, Толстого и отечественную литературу. Помню, как в классе седьмом я жил в Караганде у бабушки с дедушкой. Тогда я читал книгу Андрея Платонова. Прочитал десять страниц и расслабился. Я понял, что так никогда не напишу. Он создал такую ткань живого русского языка, столько метафор... И это была депрессия в моменте. Абсолютная такая русская, природная.

А вот насчет современных авторов я не скажу. Просто я небольшой их знаток.

– Есть ли у вас место силы в Петербурге?

– Петербург я люблю в разных его измерениях. Я много работал в архивах, останавливался в комнатах Александро‑Невской лавры, гулял по имперским паркам и некрополям.

Но самое яркое воспоминание – это первое знакомство с городом. Мне было лет восемь или девять, и нас, школьников, возили по Союзу. Ленинград встретил моросящим дождем, серым тяжелым небом, традиционной промозглой сыростью. Одноклассники убежали куда‑то вперед, а я остался стоять один недалеко от Дворцовой площади. И вдруг меня пронзило острое, щемящее чувство влюбленности в этот странный, давящий, но невероятно красивый имперский город.