Леонид Карпович Мешков – звезда советского спорта 30–50-х годов прошлого столетия. Все его достижения на этом поприще хорошо известны тем, кто тесно связан с плаванием. За двадцать лет спортивной карьеры – только золотых медалей у него 42! Плюс к этому – десятки рекордов СССР, Европы и мира. Хотя нет. Не было двадцати лет карьеры: война заставила прервать её на долгих четыре года.

Про таких людей обычно говорят – «глыба». А Карпыч в жизни глыбой не был. Спокойный, тихий, какой-то уютный. Где бы я с ним ни встречался – дома ли у него или у нас, на тренировке в бассейне – он всегда таким уютным и оставался. О том, сколько на его счету подвигов, знали немногие. 

Я познакомился с ним в предолимпийском 79-м. Отец привел меня в Дом аспирантов и студентов. Мы зашли в скромный кабинет, в котором остро ощущался запах хлорки – так, наверное, пахли тогда все бассейны СССР. 

– Привет, Карпыч! Возьмёшь к себе? За год успеем у тебя из него олимпийца сделать? 

Сидящий за столом дед в строгом костюме засмеялся и ответил:

– Запросто, но только не полную биографию.

Что такое «полная биография Мешкова», я узнал лишь несколько месяцев спустя. 

Родился он предреволюционный год в Царицыне. Спустя 27 лет весь мир будет вслух произносить его новое название – Сталинград. Родиться и вырасти в городе на Волге и при этом не уметь плавать – нонсенс. Так думал Лёнька Мешков, купающийся в Волге с весны до осени. А в середине двадцатых обычная мальчишеская забава стала работой. Его заметил тренер недавно появившейся школы плавания. Бассейна в городе, правда, не было, так что тренировки проходили прямо в реке. В любую погоду. Так закалялся характер будущего чемпиона.

Первые свои всесоюзные соревнования, прошедшие в Москве, Лёня с треском проиграл. 

– Я сопли на кулак наматывать никогда не умел. Собрался – и снова тренироваться, – рассказывал мне потом Карпыч, скромно умалчивая, что после этого провала у него не было ни одного поражения.

Спортивная жизнь – сродни армейской: куда Родина направит, там и тренируйся. Так, в 1936-м Мешков оказался в Ленинграде. К тому времени он был уже именитым спортсменом, и по популярности с ним мог тягаться разве что шахматист Михаил Ботвинник. И здесь он продолжил устанавливать новые рекорды, бить их. 

А потом пришла война. У Карпыча была бронь. А кроме брони – чувство ответственности и чувство долга. 

Свой первый бой он принял вместе с ополченцами Московского района Ленинграда. Это было под Кингисеппом. Взвод, в котором Мешков был заместителем командира, в тот день отбил несколько атак фашистов. Больше сорока их осталось тогда лежать у позиций ополченцев. Плюс – два сожжённых броневика. Но главное – полтора десятка пленных, что для лета сорок первого было сродни подвигу.

После того боя прошло не больше двух недель, и Мешков добивается перевода в разведку. Его физические данные были хорошо известны командованию, поэтому перевод из обычной пехоты прошёл без проблем. Шло время. Немцы пёрли на Ленинград, не считаясь с потерями. Наши войска отступали. Отступал и Карпыч. 

О самом тяжёлом периоде войны он никогда не рассказывал. Всё время уводил разговор в сторону спорта, в сторону плавания. И однажды, видимо по детской наивности, я его «поймал».

– Карпыч, а тебе плавание пригодилось на фронте? 

Это было 9 мая. Каждый год в этот день мы собирались у него дома. Единственное воспоминание о войне – молчаливый третий тост. Все остальные разговоры – спорт, Высоцкий, что-то сиюминутное. А тут что-то зацепило Карпыча.

– Пригодилось. Не столько мне, сколько товарищу моему.

Август сорок первого. Тяжелейшие бои на Лужском рубеже. Старшему сержанту Мешкову и его группе было приказано переправиться на противоположный берег Луги и установить численность противника на участке. Туда прошли без проблем, собрали всю необходимую информацию. Дорога «домой» казалась уже безопасной, до берега реки – пара километров. Что произошло в тот момент – никто не знает. Группу обнаружили, начался шквальный миномётный обстрел. Немецкие «пятидесятки» ложились всё ближе к группе Мешкова. Несколько минут кромешного ада, и из всего небольшого отряда осталось всего двое – командир и тяжело раненный стрелок. 

Думать было некогда, и Мешков подхватил своего бойца и пошёл вперёд к реке. Немцы миномётным огнём начали отрезать их огнём. До берега оставалась какая-то сотня метров. Разрыв, другой – и два осколка – по одному в каждую руку. 

Луга в этом месте довольно узкая, но даже такому прославленному пловцу, как Мешков, она показалась той самой Волгой, на берегах которой он вырос. 

Приказав раненому покрепче схватиться за шею, двадцатипятилетний чемпион зашёл в воду. До берега, казалось, рукой подать. Сапоги сброшены в воду, на шее два автомата, за спиной потяжелевший стрелок, рук, чтобы нормально плыть, – нет. 

Потом один госпиталь, второй. Несколько операций. Из одной руки осколок вынули, во второй – так и остался. «О спорте можете забыть, молодой человек», – вынес приговор очередной хирург. 

Карпыч не был тем человеком, которого можно взять «на слабо». Его нечеловеческая сила воли даже теперь у меня никак не вяжется с тем домашним, «уютным» стариком. 

Уже зимой сорок второго он участвовал в показательных соревнованиях, проходивших в Москве, от которой только-только погнали немцев. Его появление на старте зрители на трибунах приветствовали стоя. 

Война закончилась без Мешкова – несмотря на то, что он снова оказался в строю спортсменов, военные медики поставили метку «негоден».

В сорок четвёртом он вернулся в Ленинград и занялся подготовкой будущих чемпионов. Но кроме тренерской работы, сам усиленно занимался, понимая, что жизни без спорта не видит. 

После войны его чемпионская перевязь стала дополняться новыми медалями. А поверх всех спортивных всегда были его боевые: орден Красной Звезды, два ордена Отечественной войны, медаль «За оборону Ленинграда» и самая дорогая для него – орден Славы III степени за ту самую переправу через Лугу летом 1941 года.

Повоевал Карпыч недолго – между его первым боем под Кингисеппом и последним выходом в разведку прошло чуть больше месяца. Что пришлось за этот отрезок времени пережить тихому и спокойному «деду», чтобы получить ещё три бесценных ордена, я уже никогда не узнаю.

Не любил Карпыч про войну говорить. Только про спорт. Поэтому, наверное, он и остался в моей памяти тихим и «уютным» дедом. На котором – даже дома вместо халата и тапочек всегда были надеты начищенные до блеска туфли и строгий костюм. И раз в год – чемпионская перевязь с самой главной для Карпыча наградой.