Александр Одинцов – идеолог проекта «Русский путь – стены мира», человек, который привык смотреть на мир с отвесных километровых обрывов. Для Одинцова горы – это особое пространство, где жизнь обнажается до предела, а страх смерти отступает перед азартом первопроходца. Мы поговорили со скалолазом о его новом достижении, цене настоящей мужской дружбы и о том, где находится рай для истинного альпиниста.

– Александр, в 2025 году вы стали первым россиянином, получившим престижную премию Piolet d'Or за карьеру в альпинизме. Какие мысли, чувства?

– Самое первое, что я почувствовал, – недоверие. Мне позвонили из Франции и на ломаном английском попытались что-то объяснить… Сначала я решил, что меня приглашают в жюри: к слову, это было бы логичней для меня, и это тоже почетно. Поэтому полтора месяца я был уверен на 100%, что я в жюри.

У нас есть популярный альпинистский интернет-ресурс Mountain.ru, и его главный редактор Анна Пиунова – моя хорошая знакомая. Мы с ней созвонились, разговариваем, я ей всё про жюри да про жюри… А она удивилась и говорит: «Саш, ну какое жюри? Тебя награждают за карьеру в альпинизме».

Я был в шоке, ведь там фигурируют такие легенды альпинизма, как Райнхольд Месснер, Вальтер Бонатти, Дуг Скотт. Где я, а где они? Откровенно говоря, я до сих пор не осознал произошедшего. Могу легко назвать человек двадцать из нашего альпинистского мира, российского, которые не меньше меня, а то и больше заслуживают этой награды.

– Как считаете, почему выбрали именно вас? 

– Видимо, свою роль сыграли несколько факторов. Во-первых, Стив Хаус, довольно-таки известный альпинист и тренер, написал книжку «Альпинизм по-новому». Это такой сборник различных статей на тему альпинизма. И вот в ней упоминается и обо мне.

Во-вторых, Марк Синнотт, тоже известный скалолаз, написал книгу «Невозможные восхождения». В ней он описывает нашу встречу с их американской командой на западной стене Транго-Тауэр. Стена своеобразная, нижняя часть плоская и рельефная, а верхняя просто вертикально гранитная, экстремальная. Когда мы добрались до места, где можно разместиться и отдохнуть, встретили Марка Синнотта и его единомышленников. Оказалось, что они начали восхождение на две недели раньше, но всё у них пошло не так: погоды нет, один из участников сорвался и получил травму. Они решили прекратить экспедицию и спускаться, а тут мы, русские, появляемся из ниоткуда, сквозь порывы ветра, стену снега… Американцы удивились: «Как вы в такую погоду лазаете?» Ну я и сказал: «А у нас на Кавказе всегда погода такая». В книге потом прочитал такие строчки: «Я себя почувствовал таким изнеженным городским американцем, дитем асфальта, по сравнению с этими суровыми русскими».

– В официальном анонсе премии говорилось, что альпинизм преодолевает любые политические потрясения. Чувствуете ли вы единство международного сообщества сейчас?

– С советских времен мало что изменилось в наших взаимоотношениях с западными альпинистами. Тогда у нас было мало возможностей с ними общаться напрямую по причине железного занавеса и экономических проблем. Потом в перестройку не у всех были деньги для того, чтобы активно коммуницировать. Сейчас политика вмешивается. Но внутренний настрой, несомненно, взаимная симпатия – всё это как было, так и осталось.

– За вашими плечами сложнейшие восхождения – Жанну, Латок-3, Транго Тауэр. Какая из этих стен оказалась самым суровым испытанием? Не только физически, но и психологически.

 – Конечно, это пакистанская вершина Латок-3. В 2000 году это была моя первая попытка восхождения, нас тогда было четверо. В тот год произошла трагедия с Сергеем Ефимовым – его сбила лавина, он выжил, но получил тяжелейшие переломы ног. Через год я вернулся к горе с усиленной командой, в составе появился Сергей Хаджинов. Нас было уже шестеро, я был в одной палатке с Игорем Барихиным. И вот мы висим на стене, спать пора. А Игорю вдруг приспичило, он стал кричать: «Хосе!» Хосе – это Сергей Хаджинов. Нет ответа. «Ручкин!» Нет ответа. Чего они молчат? Игорь вылез из палатки, а для этого нужно снова экипироваться, полностью одеться, завязать ботинки, застегнуть страховочный пояс, пристегнуться к перилам, к веревке… Ну и подняться к месту, где у них палатка стоит.

Выяснилось, что Саша Ручкин и Юра Кошеленко собирались пить чай. Но из-за сильного холода и недостатка кислорода на высоте горелка начала работать нестабильно. В какой-то момент пламя погасло, а газ продолжил поступать в палатку. Газ без запаха. И они надышались этим газом. Когда мы поднялись, перед нами была ужасающая картина: оба были в глубоком обмороке. Хосе сидел со стеклянными глазами и скрюченными руками, не реагируя на внешние раздражители, а Ручкин захлебнулся рвотными массами. Мы всю ночь их реанимировали. Они пришли в себя и продолжили восхождение...

– А товарища вы как потеряли?

– Наша команда из-за плохого состояния и самочувствия находились ниже. Под утро пробивались вверх по вертикальному граниту Латока-3. Это была изматывающая работа: днем жара и летящие камни, ночью – лютый мороз. Трагедия произошла уже на большой высоте (около 6 200 метров). Команда была измотана. Игорь был совсем слаб и вял, поэтому я поставил его последним: у последнего меньше всего работы. Первые лезут, закрепляют веревки, вытаскивают баулы, а последний просто их подщелкивает и сопровождает. На самом деле работа первого мне всегда нравилась больше. Да, рискуешь, но если ты грамотно страхуешься, то, даже если сорвался, пролетел вниз и повис.

В этот день Ручкин работал первым, а я был предпоследним. Мы уже поднялись наверх на ту крутую стенку, я ухожу от Игоря метров на десять и вдруг слышу крик. Саша Кленов кричит: «Камень!» Рефлекс сработал. Я успеваю найти укрытие. Сверху летел огромный кусок скалы. Ударился метрах в трехстах над нами и рассыпался на мелкие шрапнели, перерубив, как будто ножом, все веревки. Ну и Игоря убил… На наших глазах он улетел в бездну. Глубина падения составила около 1500 метров – до самого подножия стены. Трагедия произошла в 2001 году. Эта гора как бы пригрозила мне пальцем.

– Вас это не остановило? 

– Десять лет я ничего не хотел слышать про эту гору. Но в 2011 году собрал команду молодых ребят, и мы полезли еще раз по этому же маршруту. Пролезли то место, где попали в лавину, побывали там, где убило Игоря… И с третьей попытки мы все-таки взошли.

Но лично мне для этого пришлось пожертвовать одним легким. На высоте 6 500 метров у тебя все конечности пережаты, обезвоживание, гипоксия, голод… Так у меня в ноге оторвался тромб. Было три варианта: он мог попасть в мозг, в сердце или в легкое. И тромб «выбрал» наиболее приемлемый для меня вариант, попав в легкое. А я понять не мог, в чем дело. Дышать сложно, больно. Состояние замутненное. Думал, из-за высоты. Команда меня выручила, они освободили меня от всякой работы и просто спускали.

Когда мы спустились до базового лагеря, там был врач, но и он не понял, что происходит. Вколол обезболивающее, чтобы я мог хоть как-то двигаться. И уже когда я прилетел в Россию, пошел обследоваться. Елена Шулепова, заведующая отделением сосудистой хирургии, сразу сказала, что я их клиент. После обследования мне диагностировали инвалидность. Ездить нельзя, на самолетах летать нельзя и тем более – идти в горы.

Думаете, я послушался?

– Сомневаемся. Как же можно взять и просто оставить горы…  

– Да, полностью согласен!

– А помогают ли навыки, полученные при восхождениях, в обычной жизни?

 – Конечно. Например, я живу в частном доме. Так, однажды над домом нависло дерево. Его надо было спилить. Я залез и, как настоящий профессионал, начал его пилить.

– Расскажите о гастрономии в экстремальных условиях. Например, о самом странном или невкусном завтраке…

– Расскажу не про завтрак. Я работал инструктором в разных альпинистских лагерях еще с советских времен, с 80-го года. А альплагеря тогда принадлежали системе профсоюзов, Всероссийскому центральному совету профессиональных союзов. И снабжались они гораздо лучше, чем вся страна. Туда привозили дефицитную сгущенку, растворимый кофе, бульонные кубики, тушенку, что было в диковинку. И участники, приезжая в лагерь, стремились потчевать инструктора, приезжая со всем этим добром. Я с тех пор, если честно, ни одно ни другое терпеть не могу! Потому что те же макароны должны вариться при ста градусах. А на высоте они варятся при меньшей температуре и, соответственно, превращаются в клякиш. А когда в эти макароны еще и тушенку добавят, так это вообще тихий ужас (Смеется).

– Правда, что альпинисты больше всего уважают кашу?  

– Ох, я терпеть не могу овсянку и манную кашу. Манку еще с детства из-за комочков. Представьте себе: ты висишь на стене на высоте 6 тысяч метров, рядом не совсем опрятные товарищи. Тебя и так мутит, есть ничего не хочешь, но приходится, потому что овсянка – это самая калорийная каша. Но если ее плохо сварить, то она напоминает клейстер. И даже если плюхнуть туда какого-нибудь варенья, то это не улучшит ее кулинарных качеств. Так вот, ты запихиваешь эту гадость в себя, давишься, потому что тебе весь день работать. 

Вот мой учитель и товарищ Леша Русяев был перфекционистом и всегда умудрялся в горах приготовить что-то такое изысканное, вкусное и необычное. К его кулинарным способностям я относился всегда с большим пиететом.

– Говорят, на большой высоте у альпиниста часто бывают галлюцинации. Это действительно так?

– Я человек, настроенный совсем не мистически. В эти штучки я не верю и всегда иронизирую. У нас в команде был Юра Кошеленко, вот он большой специалист по этой части, везде видел какие-то знаки.

Помню, как в первую экспедицию мы пришли в базовый лагерь «Латака-3», решили платформу испытать. Там был такой здоровенный камень. Мы на него и повесили платформу, чтобы отрегулировать. Юра посмотрел на всё это и говорит: «Успеха не будет. Вы повесили платформу на ухо дракона». Со стороны скала на самом деле напоминала морду дракона, а этот камень был ее ухом. И в тот же день Сергей Ефимов улетел со скалы на 400 метров…

У Кошеленко всегда везде были эти «полосатые драконы», «белые тигры», «огнедышащие существа». Можно верить в это или не верить, но факт в том, что его предчувствия срабатывали.

А что касается меня, то если в моей жизни фигурирует число 27, то случаются какие-то неприятности. Завалил экзамен 27 числа, под машину попал 27 числа, сорвался и ногу сломал 27 числа (кстати, я с этой сломанной ногой умудрился участвовать в чемпионате России в 1994 году, в гипсе, нет такого пункта, что в гипсе лазать по скалам нельзя!). Также 27 числа на нас рухнула ледяная глыба, когда мы на ледниковой стене решили чай попить. Но здесь чуйка сработала, успели отойти. 

– Альпинизм – это исключительно мужское занятие?

– Нет, это какой-то мужской шовинизм. Альпинизм доступен любому человеку, вне независимости от пола и возраста. Человек любого пола может спокойно заниматься альпинизмом. Да, бывает непросто. Женщинам, может, тяжелее из-за физиологических особенностей. Но мужики помогают, разгружают, не дают таскать рюкзаки.

Вспоминается трагедия на пике Ленина 1974 года, когда восемь женщин погибли во главе с Эльвирой Шатаевой. Восемь подготовленных, сильных женщин.

– А ваша жена? Что она говорит, когда вы, например, возвращаетесь с очередной «стены смерти»?

– Она ничего не говорит, но думает, наверное, невесть что… А вообще, если бы я спрашивал кого бы то ни было и руководствовался чужим мнением, из меня ничего бы и не получилось. Поэтому в последнюю очередь я обращаю внимание на мнение окружающих, в том числе и близких мне людей. Может, это и неправильно, особенно когда ты возвращаешься со сломанной ногой. Я как-то пришел на прием к врачу, он заполняет карточку, вписывает операции, периоды травм, переломов – две руки, две ноги, восемь ребер, грудина, позвоночник, ключица… Он смотрит на меня удивленными глазами и спрашивает: «Вы что, автогонщик?»

– Петербург – горизонтальный. Помогает ли это отдохнуть от гор?

– Во-первых, чтобы отдыхать, надо уставать. А я от гор не устаю. Во-вторых, совсем рядом есть Карелия и неплохие Красные гранитные скалы. Да что там говорить, это самые прекрасные скалы! Если бы меня спросили, как ты себе представляешь рай, я бы и думать не стал. Я бы привез человека на Треугольное озеро, оно находится в пограничной зоне, почти на границе с Финляндией, недалеко от поселков Лосево и Светогорск. Сейчас туда можно подъехать на машине, а раньше нас ловили пограничники, и я несколько раз сидел в камере предварительного заключения. Но нас всегда отпускали.

Там кристально чистая вода, ее пить можно, рыба, хороший природный спуск в озеро. Мы как-то сделали настилы для палаток, костровище, надуваешь лодку и рыбачишь. Щуки, плотва. А еще там грибы, ягоды и, конечно, скалы. Райское место. Единственное, я бы комаров убрал.