– Николай Геннадиевич, мы находимся в Санкт-Петербургской академической филармонии имени Д.Д. Шостаковича. Что для вас значит это место?

– В первую очередь это то место, где я оказался в первый раз в 1966 году вместе с хором мальчиков начальных классов Хорового училища при Ленинградской капелле. Потом в юности я сюда ходил на концерты, с 1983 года здесь дирижирую, с 2000-го – работаю.

– Вы родились в Ленинграде. Каким вспоминаете город своего детства?

– Я родился на улице Комсомола, рядом с Финляндским вокзалом. Спустя много лет, когда я уже поработал в Ульяновске и вернулся в Петербург, узнал, что улица Комсомола до революции называлась Симбирской. А Ульяновск раньше назывался Симбирском, так что случайных совпадений не бывает.

Мои родители и дедушка с бабушкой – железнодорожники. Дом 35 по улице Комсомола был построен до революции для финских рабочих. Несколько остановок на автобусе – и ты на улице Желябова, теперь это Большая Конюшенная. Рядом Хоровое училище (до переезда на Мастерскую училище располагалось на Мойке, 20), куда можно было пройти проходными дворами. Еще несколько автобусных остановок – и ты на Театральной площади, там Консерватория. Вот такой маршрут для меня был привычным.

– Ваши родители отдали вас заниматься музыкой. Понимаете, почему они сделали такой выбор?

– Мой старший брат, который старше меня на семь лет, сначала занимался на скрипке, потом в «десятилетке» при Консерватории учился на альте, затем его перевели на теоретическое отделение, а 10-й класс он оканчивал уже как контрабасист, затем поступил в Консерваторию на этот же инструмент. Видимо, родителям надоело бесконечно слышать звуки скрипки, поэтому меня отдали в Хоровое училище. Там скрипки нет, только фортепиано. Этот инструмент в итоге у нас дома звучал где-то до 11 вечера (брат тоже занимался) – мы все-таки уважали соседей и сверху, и снизу.

– Какими были годы обучения в легендарном Хоровом училище имени Глинки?

– Как ни странно, я учился довольно прилично. Недавно даже грамоты нашлись за примерное поведение и отличную успеваемость. В Хоровое училище всегда поступало 25 человек, а оканчивали иногда девять, иногда, как в нашем классе, четырнадцать. То есть многие учащиеся со временем уходили, происходил отсев. Оставались только те, кто хотел заниматься музыкой, кто поступал в Консерваторию, в ее Петрозаводский филиал, или в Институт культуры. Так что Хоровое училище – это моя альма-матер.

– В одном из интервью вы рассказывали, что ваш преподаватель по фортепиано перед экзаменом оставлял вас у себя дома одного, закрывал на ключ в комнате…

– Ну, это не каждый раз, но раза два было.

– Зачем были нужны такие особые меры?

– Мой учитель по фортепиано Сергей Германович Николаев хотел, чтобы я поступал на фортепианное отделение в Консерваторию. Я довольно хорошо играл на рояле, но заниматься не любил. Мой педагог желал, чтобы его класс выглядел достойно, поэтому он отвозил меня на Кондратьевский проспект к своей маме. Мама сидела за дверью и слушала, занимаюсь ли я.

– После Хорового училища была не менее легендарная Ленинградская консерватория. И одним из ваших учителей был Арвид Янсонс. Каково было учиться у такого знаменитого музыканта?

– Арвид Кришевич Янсонс – это продолжатель, можно сказать, немецкой школы дирижирования. Во-первых, он сам учился у Лео Блеха и каждый второй урок эту фамилию вспоминал. Арвид Кришевич любил повторять с акцентом: «Как говорил Лео Блех…» Эта непрерывная линия от немецкой школы дирижирования к ленинградской, а потом уже и петербургской дорогого стоит. Знание традиций, стилей музыки необходимо каждому студенту. В классе Янсонса еще и его сын, Марис Арвидович, преподавал, иногда они вдвоем сидели на уроках. И многие студенты из других классов приходили к нам из любопытства. Учиться у таких педагогов очень полезно.

Ну а Арвид Кришевич хорошо воспитал и своего сына. Марис Арвидович занимался и в Вене, учился у Карла Эстеррайхера. Поэтому и венские традиции в нашем классе почитались.

– Кто еще из педагогов повлиял на ваше становление?

– В первую очередь на меня повлияли музыкальные предметы, потому что в Хоровом училище физикой, математикой и подобными дисциплинами нас не мучили. Педагоги понимали, что вряд ли мы будем заниматься этим после окончания училища. Помню большинство лекторов: это и Сергей Богоявленский, и Михаил Друскин, их лекции по истории музыки мы посещали с удовольствием.

Мое поколение было любознательным. Мы ходили из класса в класс к другим педагогам – так, я, например, был и у Ильи Александровича Мусина, и у Александра Сергеевича Дмитриева. Вот это «броуновское движение» было постоянным: к нам приходили, мы посещали другие классы. Со старшими ребятами дружили, много черпали друг от друга. Я ходил на многие репетиции старшекурсников – молодым студентам интересно смотреть на своих коллег.

– На стажировку в Мариинский, тогда еще Кировский, театр вас пригласил Юрий Темирканов. Как складывался ваш дальнейший совместный творческий путь?

– Юрий Хатуевич пригласил меня на беседу в октябре 1982 года после конкурса Фонда Герберта фон Караяна – тогда Темирканов был главным дирижером Кировского театра. Мы с ним побеседовали, после чего была пауза с полгода, а в марте 1983-го я уже поступил в Кировский театр в качестве ассистента. Спустя год начал дирижировать. Это был балет «Дон Кихот» Людвига Минкуса.

И после этого мне стало понятно, что только балетом я и буду дирижировать, потому что получилось. Мне сказали, чтобы я учил следующий…Тогда спросил у Юрия Хатуевича: можно ли мне уехать главным дирижером в Ульяновск? И он сказал: «Поезжайте». Ну вот я 17 лет и проработал там. После чего Темирканов позвал меня обратно.

Командировка получилась долгой, но это тоже очень полезно. Глубоко благодарен Ульяновскому государственному академическому симфоническому оркестру, потому что там, помимо опыта, появились и репертуар, и музыка, и умение репетировать. Я занимался тем, чем хотел.

– Ваши годы руководства оркестром в Ульяновске пришлись на сложное время: 80–90-е годы…

– Действительно, было трудное время, но я несколько раз на худсоветах говорил музыкантам, что нас учили музыке не для того, чтобы мы сейчас сетовали на нашу горькую судьбу и маленькую зарплату.

– Много лет вы возглавляли оркестр Загребской филармонии, Эстонский национальный симфонический оркестр. Чем отличается европейская музыкальная культура от российской?

– Наши музыканты, не только дирижеры, но и солисты, владеют всеми стилями. Не могу сказать, что мы отличаемся менталитетом от европейских музыкантов. Разве что отношением к профессии, к жизни. У всех музыкантов всегда возникает взаимопонимание, и не только в Европе.

Я много лет подряд дирижировал на Тайване, часто бывал в Японии, шесть лет отработал в Корее. Большинство азиатских музыкантов учились либо в Австрии, либо в Германии. Сейчас мир стал гораздо теснее, музыканты ближе друг к другу. Так что я не могу сказать, что есть какая-то огромная разница.

– Какой совет вы дали бы людям, которые хотят стать музыкантами, дирижерами?

– Недостаточно захотеть стать дирижером, должно быть еще много слагаемых. Музыкантам посоветую слушать музыку, хорошо учиться. Нужно внимательно слушать своего профессора. Это, между прочим, основное. Мне кажется, в жизни надо довериться своему педагогу. Потом, когда станешь повзрослее, можешь критически относиться к каким-то замечаниям, но сначала надо довериться.

– Вы дирижировали оркестром на премьерах композиторов Сергея Слонимского, Бориса Тищенко, Родиона Щедрина. А как вы видите сейчас развитие симфонической культуры?

– Есть музыка, написанная для симфонического оркестра, а есть симфонии. Жанр симфонии как таковой на сегодня почти исчез. Симфония предполагала некое понятие формы, развития, разработки. Музыка, написанная просто для симфонического оркестра, иногда бывает интересной, но в целом меня не сильно волнует.

А жанр симфонии иссяк, с моей точки зрения, на Борисе Ивановиче Тищенко, когда он написал свою циклиаду по Данте, завершил этот многолетний титанический труд незадолго до смерти. С тех пор я не слышал симфоний как таковых.

– Есть мнение, что абонемент в Филармонию меняет мышление людей. А в чем вы видите миссию Санкт-Петербургской филармонии?

– Достаточно посмотреть в зал, на публику, которая приходит на наши концерты, и увидеть там множество молодых людей. Поэтому я спокоен за будущее и классической музыки, и нашей Филармонии.

Я ни на капельку не преувеличиваю: изменение произошло буквально за последние 15 лет. Был какой-то провал в начале 2000-х годов в плане посещаемости, пропал было интерес молодых к этому жанру. Но сейчас всё изменилось.

– Вы ведь играете в теннис, занимаетесь спортом?

– Это громко сказано. Я когда-то действительно был увлечен, занимался минимум два раза в неделю. Сейчас то рука заболит, то нога. На здоровье не жалуюсь, просто времени меньше стало. Но теннис я люблю – и смотреть, и играть летом.

– Вообще важен ли активный спорт для музыканта?

– Думаю, что да. Мой папа после экзамена по опере похлопал меня по плечу и понял, что у меня смокинг насквозь мокрый. Тогда он сказал: «Делом занимаешься». Дирижирование – это тоже, в общем-то, физический труд, не только духовный и мыслительный.

– В чем заключается секрет успеха?

– Надо серьезно относиться к своему делу, любить его, честно относиться к своей работе.

– Что для вас счастье?

– Я счастливый человек. Родился в Ленинграде, учился здесь же, работаю в Петербурге. Какое же еще может быть счастье? Семья хорошая, дружная.

– О чем мечтаете?

– Мне нравится работать, летом учить какие-то новые сочинения, которые никогда не дирижировал, посвящаю этому каждое лето. Не то чтобы впрок – никаких моих премьер не предвидится, – но я всё равно возьму с собой в отпуск на море какую-нибудь партитуру, с которой ни разу не работал.