– Почему вы решили вернуться к истории о Буратино именно сейчас? Что в этой сказке созвучно сегодняшнему дню?

– Мы с драматургом Полиной Коротыч назвали спектакль «Золотой ключик, или В поисках счастья». Нам кажется, что сейчас этот поиск счастья особенно созвучен времени. Это важный для нас вопрос. Мы выбрали для Буратино путь поиска его собственного счастья – путь, на котором он сможет принести счастье другим.

– «Буратино» – классика, знакомая каждому. Не страшно было браться за материал, который у каждого второго ассоциируется с советским фильмом? Как выбивали этот «нафталин» из головы актеров?

– Признаюсь честно: некоторые молодые артисты не смотрели советский фильм, что мне лично кажется очень странным, а те, кто смотрел, не помнят его так досконально, как помним мы. Поэтому «нафталина» в этом смысле не было. А во-вторых, что такое «нафталин»? Да, это великая классика, и Буратино – великий герой для детей, поэтому нам всем хотелось лишь прикоснуться к нему, коснуться его мизинца и рассказать о нем свою историю. Мы старались сделать это свежо и современно.

– «Золотой ключик» – это история о свободе, поиске своего пути или о театре как таковом? Какой смысл для вас основной?

– Понимаете, чтобы понять смысл, нужно увидеть спектакль. Потому что смысл закладывается здесь и сейчас: сегодня он может быть одним, а завтра, когда спектакль играется другим составом, может немного измениться. Мне кажется, смысл того дела, которым я занимаюсь, заключается в том, чтобы влюблять людей в театр. И чтобы те дети, которые сидят в зрительном зале, хотя бы на один денек, хотя бы на мгновение, хотя бы на полчаса захотели стать артистами или связать свою жизнь с театром. Мы копаем в эту сторону и хотим, чтобы как можно больше людей связали свою жизнь с театром.

– Как шла работа с актерами? Трудно ли было взрослым артистам найти в себе ту самую детскую непосредственность и «деревянную» пластику?

– Нет, они же артисты – они всегда существуют с детской непосредственностью. А деревянная пластика – это вопрос сугубо профессиональный. Все работали хорошо, с полным пониманием важности того, что мы делаем. Это третий спектакль для детей в театре имени Веры Федоровны Комиссаржевской, поэтому все работали с азартом и хотели достичь успеха.

– Расскажите о визуальном языке спектакля. Это будет классическая сказка с длинным носом и колпачком или нас ждет необычный визуальный аттракцион?

– Я против слова «аттракцион» в театре, хотя само по себе слово неплохое. О художественной составляющей лучше поговорить с художником спектакля Ольгой Галицкой, а не со мной как с режиссером. Потому что для меня это принцип аппликации, но его нужно расшифровывать, он не объясняется так просто. Наверное, художники как-то иначе могут рассказать об этом. А для меня это хороший театральный визуальный язык. Мы с Ольгой давно работаем, хорошо понимаем друг друга и выпустили уже больше двадцати спектаклей, поэтому в этом смысле мы не изменяем своим принципам: легкости, подвижности и вместе с тем той старинности, тех стилей, которые мы любим сами.

– Какую роль в постановке играет музыка? Помогает ли она создать атмосферу «театра внутри театра»?

– Музыка вообще много чему помогает. Она быстрее всего достигает сердца зрителя, потому что не нуждается в объяснениях. Композитор спектакля Ренат Шавалиев и аранжировщик Алексей Ворошень создали музыку, Полина Коротыч написала тексты. У нас получились хорошие песни, тут даже нечего добавить. Артисты их любят и хорошо исполняют. Работалось нам интересно и легко. Вот, пожалуй, и всё.

– Что, по вашему мнению, должен почувствовать зритель, когда за папой Карло закроется заветная дверца в конце спектакля?

– Он может почувствовать всё, что считает нужным, то, к чему его это приведет. Спектакль происходит на сцене, но в действительности каждый спектакль происходит в голове у отдельно взятого зрителя. Поэтому всё, что он почувствует в этот момент, будет правдиво. Всё это имеет право на существование, всё это имеет право быть прочувствованным.

– В сказке театр – это либо рабство у Карабаса, либо мечта за нарисованным очагом. А какой театр в реальности у Комиссаржевской?

– Здесь много говорят о семейности, много говорят о традициях. С приходом нового художественного руководителя – директора говорят еще и о новых формах. Мне кажется, всё это имеет возможность перевариться в очень удачный, так называемый «луковый суп». Для меня этот театр – тот, что был создан во времена блокады, и я прочитал об этом задолго до того, как пришел сюда ставить спектакль. Это показалось мне очень важным. И когда я здесь работал, я увидел, что это действительно ценно и почитаемо людьми, которые здесь трудятся и служат.

– Говорят, в этих стенах до сих пор живет дух Комиссаржевской. Как вы думаете, что бы она сказала, увидев на своей сцене Лису Алису и Кота Базилио? Это для нее было бы новым искусством или балаганом на выезде?

– Я не знаю Веру Федоровну настолько хорошо, но думаю, что она сказала бы что-нибудь интересное.

– Петербург – город меланхоличный, серый, с застывшей архитектурой. А «Золотой ключик» – это итальянская комедия дель арте, солнце и балаган. Как вы вписывали этого шумного деревянного мальчишку в наш строгий гранит? Не кажется ли вам, что Буратино в Петербурге неизбежно должен стать чуть-чуть Достоевским?

– Нет, не кажется. Мне кажется, мы находимся на Итальянской улице. Этот город во многом построили итальянцы: Франческо Бартоломео Растрелли, Джакомо Кваренги и другие архитекторы. Поэтому нет, мне совсем не кажется, что из-за этого Буратино должен хоть немного напоминать нам Раскольникова или Алешу Карамазова. Хотя, в общем, всегда неплохо, когда спектакль для детей имеет что-то отсылающее к Раскольникову и Алеше Карамазову, потому что спектакль для детей – это в какой-то степени подготовка к взрослому искусству. У нашего Буратино есть такие строки: «Быть или не быть, вот в чем вопрос», и мне кажется, что это тоже знакомит ребенка с тем, что он узнает позже, с чем еще встретится в дальнейшем.