– Игорь Валентинович, городской координационный центр органного и тканевого донорства был создан еще при Советском Союзе. В течение 40 лет эту отрасль медицины сильно штормило, но сегодня мы видим активное развитие донорства органов. Как эта система сейчас работает в Петербурге?

– Мы работаем строго в соответствии с законом «О трансплантации органов и (или) тканей человека». Согласно ему, любой житель России априори является донором. Это означает, что у нас в стране существует презумпция согласия, которая утверждена законом. Мы не обязаны спрашивать согласие родственников на трансплантацию. Но если на момент начала своей работы мы в любой форме (устной, письменной) получаем информацию, что человек, у которого констатирована смерть, при жизни был против этих действий, трансплантация органов не производится.

Как специалист, который давно работает в этой отрасли, я считаю это правильным. Потому что спрашивать об эксплантации родственников в момент их трагедии, мне кажется, как минимум неэтично. Мое личное мнение такое: родственникам принадлежит душа, а не тело, которое закопают в землю. Вот и всё.

– В последнее время несколько городских медучреждений проводят трансплантации почек, печени, сердца. И практически все руководители говорят, что могли бы проводить больше пересадок органов. В чем проблема: в нехватке органов или в наличии квот на эти высокотехнологичные операции?

– Дефицит донорских органов присутствует во всем мире, он не имеет ни границ, ни национальностей. Конечно, здравоохранению всегда не хватает и денег, в первую очередь на высокотехнологичные операции. В каждом регионе эти вопросы решаются по-разному. Петербург – и в том числе Комитет по здравоохранению и наш главный внештатный трансплантолог Герман Николаев – некоторое время назад обратился с просьбой помочь в увеличении финансирования к сенатору Андрею Кутепову. Он оказал и продолжает оказывать большую помощь нашей службе.

Но и проблему нехватки органов никто не отменяет. Вы же понимаете, что это не искусственный процесс: донорские органы не хранятся где-то на полочках. Это ежедневный, круглосуточный, монотонный труд трансплантационных координаторов по выявлению погибших, по установке диагноза смерти человека на основании смерти мозга. Это не сиюминутное дело, а сложная, в том числе юридически, процедура, которая занимает от восьми до двадцати четырех часов. Фактически у постели умирающего создается нейрореанимационный пост, решение принимается комиссионно консилиумом врачей разных специальностей.

– Специалисты вашего центра тоже там участвуют?

– Категорически нет. Мы оказываем только консультативно-методологическую помощь, достаточно подробную, а занимаются всем на месте специалисты-координаторы. Потому что по закону те, кто участвует в донорстве, не имеют права участвовать в констатации смерти – как лица заинтересованные. Это уголовно наказуемое преступление в нашей стране. Тот, кто занимается донорством, к смерти даже подходить не должен.

– Кто чаще всего становится донором?

– За последние 15–20 лет произошла серьезная конверсия в диагнозах, которые приводят к смерти мозга. Двадцать лет назад это были в основном черепно-мозговые травмы, острые нарушения мозгового кровообращения. В последние годы очень серьезно были пересмотрены позиции оказания помощи пострадавшим от тяжелой черепно-мозговой травмы. Это кардинальным образом повлияло на те диагнозы, которые приводят к смерти мозга.

За последние двадцать лет черепно-мозговая травма как основание для констатации смерти мозга почти не применяется. Сейчас примерно в 5–15 процентах случаев это молодые люди, погибшие от врожденной патологии, так называемой сосудистой мальформации и аневризмы головного мозга. И оставшиеся 80 процентов – это погибшие от острых нарушений мозгового кровообращения. Чаще всего это женщины в возрасте 25–35 лет.

– Как происходит забор органа и кто его получает из листа ожидания?

– У нас же единый лист ожидания на регион, в нем на пересадку различных органов стоят около тысячи человек. Мы – координационный центр. В каждом стационаре, благодаря усилиям Комитета по здравоохранению, введена внештатная должность трансплантационного координатора. Его назначает главный врач. Если появляется потенциальный донор, информация поступает в наш центр. Я с ними на связи круглые сутки, 365 дней в году. Органы распределяются согласно листу ожидания и показаниям.

Благодаря Комитету по здравоохранению, Герману Николаеву, Андрею Кутепову и нашим скромным трудам, в прошлом году в Петербурге было выполнено 296 трансплантаций различных органов во всех учреждениях: городских и федеральных. Для сравнения: в 2024 году выполнено 250 трансплантаций, в 2023 году – 200 трансплантаций. Мне кажется, мы не остановимся на этом.

– Список учреждений, допущенных до трансплантации, будет расширяться?

– Я думаю, да. Хотят в этом участвовать действительно многие. Но хотеть и делать – это разные вещи. Трансплантологом вдруг просто так не станешь. В Петербурге врачей-трансплантологов по пальцам двух рук можно пересчитать, трансплантация – это высший пилотаж хирургии. И не каждый врач, каким бы он суперхирургом или анестезиологом ни был, сможет этим заниматься.

Еще надо понимать, что специальности трансплантолога даже нет в формуляре медицинских специальностей. У нас есть научно-медицинская специальность, мы все защищаемся по трансплантологии. Но в категории специалистов такой формулировки – «медицинский трансплантолог» – не существует. Поэтому ими становятся хирурги, урологи, сердечно-сосудистые хирурги, детские хирурги, анестезиологи-реаниматологи, которые работают в учреждении, имеющем лицензию на этот вид медицинской деятельности.

– Правда ли, что больше всего трансплантаций проводится в НИИ скорой помощи имени Джанелидзе, на базе которого работает ваш координационный центр?

– Да, НИИ имени Джанелидзе является лидером по выполненным трансплантациям. В 2025 году у нас было 25 пересадок печени и 53 пересадки почки. То есть из почти 300 пересадок мы сделали 80, а это треть пересадок в городе.

– А когда у нас будут доступны экзотические, скажем так, трансплантации? В американских медицинских сериалах донора практически разбирают по органам. У нас такое возможно?

– Надо разделять пересадку органов и пересадку тканей. Например, пересадку роговицы у нас делают и во Второй городской больнице, и в Центре микрохирургии глаза. Это считается тканевой трансплантацией. Кости, суставы, сухожилия тоже часто используются.

– А поджелудочная железа? В Петербурге много критических заболеваний поджелудочной.

– Трансплантацию поджелудочной железы выполняют редко во всем мире. Это связано с качеством будущего донорского органа, предполагаемого к изъятию. И второй момент: поджелудочная железа настолько уязвима даже перед мельчайшими некачественными хирургическими движениями, что повредить ее во время эксплантации может даже высококлассный хирург. Она очень ранима.

– Очень тяжелый вопрос про трансплантацию органов детям. Как с этим обстоят дела?

– В прошлом году впервые начали пересаживать почки детям. Детское донорство разрешено законом «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации». В нашей стране в связи с последним порядком по диагностике смерти мозга детям от одного года рекомендовано и разрешено проводить констатацию смерти мозга. Этот порядок был принят 8 лет назад, но в России с тех пор ни одного случая констатации смерти мозга у ребенка не произошло.

– Почему?

– Дело не только в риске. Сейчас в России медицина находится на достаточно высоком уровне. Если, например, речь идет о пересадке сердца самым маленьким, то возможности того же Центра Алмазова или других медучреждений настолько высоки, что они сердца деткам оперируют внутриутробно. И поэтому пересадка сердца не сильно нужна. Кроме того, всегда надо получать согласие у родителей, причем у обоих. Один, допустим, согласился, другой – нет. И это развал семьи как минимум. Мне кажется, этот процесс вместо желаемого результата вызовет достаточно серьезный общественный резонанс, и дело закончится хуже, чем начиналось.

– Какие перспективы на этот год по трансплантациям?

– С 1 января пересадка почки в плане финансирования перешла из федеральных квот в фонд ОМС. Для нуждающихся пациентов это плюс. Нам дали на город 27 квот на пересадку печени, в листе ожидания у нас около 200 человек. Хочу также подчеркнуть, что тайна донора и тайна реципиента являются врачебной тайной – и разглашение ее преследуется по закону. Поэтому, когда меня спрашивают, я даже не говорю, мужчина донор или женщина.