Конец января 1837 года. Петербург в густой зиме – в тишине набережных, в скрипе саней, в переполненных гостиных, где новости разносятся быстрее почты: через знакомых, через записки, через шепот в прихожих. Газета в такие дни становится почти нервной системой города: ее читают вслух, пересказывают, спорят над строками, ловят каждую деталь.

10 февраля 1837 года (29 января по старому стилю) после злополучной дуэли умер Пушкин. Уже на следующий день петербургские издания пытались найти тон, соответствующий событию, которому тесно в любой газетной колонке. И газеты Российской империи хорошо показали первую реакцию прессы, среди них и «Санкт-Петербургские ведомости», и «Литературные прибавления» к «Русскому инвалиду».

Сегодня в центре внимания именно заметка из «Литературных прибавлений» к «Русскому инвалиду» (датируется 30 января 1837 года по старому стилю). Ее трудно читать как сообщение: текст звучит как общий вздох страны, схваченный типографской краской. Фраза, пережившая столетия, появилась здесь почти сразу: «Солнце нашей поэзии закатилось!» Дальше рубленые слова, в которых чувствуется беспомощность перед фактом: «Пушкин скончался…» И финальная точка, поставленная не редакцией, а временем: «29-го января, 2 ч. 45 м. пополудни». Эта строка и есть отражение той самой «секунды», когда личная трагедия становится непостижимой новостью.

Наряду с эмоциональной интонацией «Русского инвалида» другие петербургские газеты – как часто и в наше время – выбрали более официальную речь. «Санкт-Петербургские ведомости» дали короткое извещение: «Вчера, 29 января, в 3-м часу пополудни…» – и дальше уже факт, который трудно вместить в газетный формат. А «Северная пчела» опубликовала некролог, пытаясь удержать равновесие между скорбью и общественной оценкой и назвав случившееся «потерей для русской литературы».

И вот что особенно важно. Издания зафиксировали трагедию разными голосами: официальным, публицистическим, человеческим. Но именно заметка в «Литературных прибавлениях» стала тем текстом, который запомнился как мгновенная формула горя. Она не объясняла, не доказывала, не расставляла акценты – просто произносила невозможное вслух. И этим показывала Петербург в минуту, когда город впервые осознал масштаб утраты.