Я прекрасно помню этот день, в тот период я работал пресс-секретарем Комитета по культуре мэрии Санкт-Петербурга. После того как пришло это печальное известие, мэр Анатолий Собчак, который питал огромный пиетет ко всем нашим деятелям культуры, жившим за границей, распорядился рассмотреть вопрос об открытии в городе мемориальной доски в память о Бродском. Дело было в январе, а мемориальную доску на Доме Мурузи планировали открыть в мае, ко Дню рождения поэта.

Самое интересное, что даже при тогдашних темпах все-таки успели это сделать. Другое дело, что музеефицировать этот шаг было достаточно трудно, как, впрочем, и сейчас. Если говорить о восприятии петербуржцами самого факта ухода великого поэта, то здесь свою роль сыграло расстояние. Если бы смерть Бродского наступила в Петербурге – это была бы одна история. Но это произошло в США, в Нью-Йорке, поэтому и отношение к этому у людей было отстраненно-спокойное.

Никто публично не скорбел, не устраивал траурных митингов или стихийных мемориалов на углу Дома Мурузи, в котором поэт жил в Ленинграде. В общем, в сознании горожан это было спокойное прощание. Хотя многим из нас было безумно жаль, что ушел человек, взращенный ленинградской культурой, местной поэтической традицией и до самого конца остававшийся по своей сути ленинградским поэтом.

Парадокс в том, что, чем дальше мы уходим во времени от этой даты, тем больше мы поднимаем значение Бродского для литературы. Раньше вручение поэту Нобелевской премии по литературе все-таки воспринималось больше с политическим подтекстом, мол, «вот, власти СССР выпихнули за границу талантливейшего человека, которого только там оценили по достоинству». Сразу вспоминается фраза Анны Ахматовой, сказанная в период суда над Бродским: «Какую биографию они делают нашему рыжему!»

Ахматова была по-настоящему мудрой женщиной – все так и вышло. Мне кажется, если бы Бродский не уехал в эмиграцию, а остался в Советском Союзе, то он вряд ли стал бы тем, кем стал. Скорее, здесь ему грозила бы судьба Бориса Рыжего – талантливейшего поэта, широкого известного в узких кругах. Но Бродский уехал и, что называется, «выиграл» свою судьбу.

Впрочем, пример Бродского говорит и о том, что любой поэт по-настоящему живет только в своей культурно-языковой среде, питается соками своей Родины, ее почвой. Он никогда публично не высказывал сожаления о расставании с Россией, но точно сильно переживал его. Поэтическая фраза «На Васильевский остров я приду умирать» родилась не на пустом месте.

Тем не менее принять смерть Бродскому было суждено в Нью-Йорке, где он жил в последние годы своей жизни. Это говорит о «всепланетности» его творчества, о том, что он был все-таки скорее «поэтом мира», нежели конкретно Ленинграда. Хотя вряд ли возможно представить, чтобы поэт такого масштаба и такого изящества, как Бродский, появился бы в каком-то другом городе.