– Михаил Александрович, как начинается утро у петербургского архитектора?

– В восемь утра звенит будильник, и мы с собакой, молодой немецкой овчаркой Дусей, выходим гулять. В процессе этой прогулки составляется картина дня.

– Вы, как и Михаил Ломоносов, помор. Это накладывает на вас особый отпечаток – северный характер? Вы такой же, как он?

– Ломоносов на порядок выше всех живущих в мире людей. Он приехал в Москву не каким-то там парнем в полушубке. Он свободно говорил на немецком, знал латынь и церковнославянский, знал норвежский язык. К тому же отец Ломоносова был главным во флотском торговом деле Русского Севера.

Русский Север – это особый мир, ведь у нас не много вольных людей. До 1861 года это были дворяне, немцы-колонисты, казачество, поморы, а остальные – либо крепостные, либо подчиненные дворянам. Дух свободы и Русский Север – это освоение Новгорода. Процесс начался в XII веке, и вот такая вольная жизнь в суровых условиях накладывает отпечатки на всех.

Я принадлежу четырем поморским тейпам. Мои родители – строители, и я всегда пытался понять, кто самый главный на стройке, чертежи смотрел.

Мне говорили: архитекторы.

– Вы приехали в Ленинград в 17 лет?

– Да. Но сразу я не поступил: рисовать умел, но мой рисунок гипсовой головы был самостийный, сущностный, потому что тогда я увидел ее в первый раз. Я не смог сориентироваться за две недели. Потом, конечно, подготовился и на следующий год спокойно поступил в Ленинградский инженерно-строительный институт.

– Каким вы увидели город, когда приехали сюда первый раз?

– Для меня это был город-фантом. Он меня очаровал. В первый год пребывания я обошел весь его пешком.

– А преподавателей помните?

– Конечно! Мне очень повезло, я сразу попал в руки к удивительному человеку, Геннадию Ивановичу Алексееву. Он – человек эпохи Возрождения, известный художник, архитектор по образованию. Преподавал нам историю мировой культуры, историю архитектуры. Чуть ли не он придумал термин «северный модерн». Кроме того, он был еще и великолепным литератором.

Второй преподаватель был на старших курсах – Анатолий Иванович Кубасов, феноменальный человек, ученик Ноя Троцкого, самый аристократичный архитектор Петербурга.

Еще у нас преподавал Лазарь Маркович Хидекель, мы за ним ходили табуном, он ученик Казимира Малевича. Я по сей день поддерживаю связь с фондом Хидекеля, его сыном Марком и женой Региной. В моей мастерской стоит кресло-качалка Лазаря Хидекеля. Когда Малевич приходил к нему в гости, он сидел в нем!

Нельзя не вспомнить о моем преподавателе Татьяне Андреевне Славиной. По сей день мы общаемся, дай бог ей здоровья. Легендарная личность, вела архитектурный кружок. Именно она выстроила весь мой жизненный вектор.

Я всю жизнь занимаюсь тем, что возвращаю архитектуру в лоно художественной культуры. И занимаюсь больше фигуративной архитектурой, нежели модернизмом.

– Архитектор – это вообще аристократическая профессия?

– Репутация архитекторов в Петербурге всегда была крайне высока. Они были членами Городской думы и входили во все художественные процессы. В прошлом архитекторы общались с представителями элиты заказчика и были обязаны себя вести симметрично.

– Каково это – быть архитектором в городе, где творили такие мастера, как Трезини, Растрелли, Росси?

– Немного раскрою внутреннюю кухню. Знаете, как в церкви рукоположение идет от апостолов, так и у всех петербургских архитекторов, в архитектурном мире Петербурга кто-то чей-то ученик. И ты чувствуешь, что являешься частью этого.

– А было когда-нибудь сомнение, что, может, не в архитектуру надо было пойти?

– Ни разу! Как в детстве решил, так в моей жизни и произошло. Я окончил с отличием архитектурный факультет. Очень рано вступил в Союз архитекторов России. И продолжаю искренне служить городу. Сегодня, даже когда бывают тяжелые периоды, город поддерживает. Чувствую, что я ему нужен.

– Что испытывает человек, который видит перед собой дом, построенный по его задумке, по его чертежам?

– От вида первого построенного здания в центре были некие мысли о сакральности. А потом ты к этому относишься уже как профессионал. Просто есть некое чувство хорошо сделанной работы.

– Какой свой проект считаете знаковым?

– В центре, наверное, это многоуровневый гараж-стоянка в Волынском переулке, важная для меня работа. Это как раз северный модерн, Русский Север.

– Архитектурное сообщество считается неким закрытым клубом. Что происходит внутри? Вы обсуждаете проекты каждого, спорите о чем-либо?

– Большинство из нас являются членами Совета по сохранению культурного наследия, Градостроительного совета. Мы там выполняем свою миссию, беспристрастно рассматриваем проекты. Главная цель таких советов – служить профессиональным фильтром, предотвращающим нарушение петербургской идентичности. А вот работы коллег у нас обсуждать не принято. Но споры бывают.

Знаете, мир ленинградской архитектуры всегда отличался от мира, допустим, московской.

– Современное поколение архитекторов отличается от вашего?

– Все, скажем так, великие социальные потрясения застали меня в возрасте 32–33 лет. Я 10 лет проработал в советское время. На тот момент уже был сложившимся человеком, что-то умел. Перемены пережил ввиду какой-то возрастной особенности, склонности к развитию. Перезагрузился, причем с удовольствием это делал.

Сегодня другой мир, множество соблазнов. Молодым тяжело жить, но среди них есть люди, которые несут миссию. Когда исчезнут такие люди, тогда всё закончится, вместо архитектуры будет строительство.

– Вы помните ощущение, когда шла смена эпох и всего происходящего вокруг?

– Я тогда занимался жилой архитектурой в северной части города. Есть 137-я серия домов новой модификации, с фронтонами и мансардами. Мне доверили рисовать эту эстетику. Кроме того, мы организовывали концептуальные советские и международные конкурсы. Я, кстати, лауреат многих из них. Всё очень как-то ладно складывалось. И вдруг остановилось.

Я начал делать параллельно всё: проектировал загородные жилые дома, создавал интерьеры, приступал к строительству крупных объектов. И меня начинали везде приглашать.

Это было невероятное время. Город менялся, а ведь он был законсервирован.

– А у вас есть какая-то мечта в архитектурном плане?

– Я сейчас увлекся храмами, они меня захватили. Если делать что-то особенное, в порядке творчества, то это могут быть также учреждения культуры, театры. Возможно, это такое возрастное влечение, но я испытываю огромное удовольствие, воссоздавая утраченные храмы и получая сакральные приветы сверху.

– Утраченные храмы – это одно из ключевых ваших направлений сегодня?

– Я внес большой вклад в систематизацию.

В свое время на кафедре реставрации в Санкт-Петербургском государственном архитектурно-строительном университете велись работы по воссозданию храмов, были сделаны первые 3D-модели, которые через дипломные проекты были актуализированы в профессиональный формат.

Мы издали труд «Утраченные храмы Санкт-Петербурга». Благодаря этой книге можно понять, какие у нас потери. Мы утратили порядка тысячи храмов! И если их можно чем-то восполнить, то было бы здорово.

На сегодняшний день уровень реставрации вырос. Вообще, церковное строительство – очень сложная вещь.

– Сейчас вы воссоздаете Борисоглебский храм на Синопской набережной.

– Это уникальный собор, который был принесен в жертву при строительстве Синопской набережной. В том месте был хлебный хаб России. После неудавшегося покушения на императора люди приняли решение построить там храм. Его построили около воды, он был причальным. А когда в советское время стали пробивать набережную, строить трассу, его специально руинировали. Сегодня мы его чуть отодвинули, развернули, и с градостроительной точки зрения храм стал интереснее.

– Как можно сформулировать сегодняшний архитектурный стиль Петербурга?

– Петербург – многонациональный город, это самый большой объект культурного наследия под открытым небом. Город состоит из нескольких слоев. Есть исторический центр, вокруг которого – промышленная подкова. И сейчас есть еще одна, новая подкова, состоящая из того, что построено в конце XX – XXI веке.

Ментальная суть Петербурга – это большой северный мегаполис. Петербург – это город с двумя детерминированными вещами – классицистичностью и нордизмом. И на сегодняшний день классические шедевры Петербурга нисколько не уступают мировым.

А петербургское барокко вообще удивительное. В Европе барокко пластически робкое, сделано из камня, из песчаника. А у нас всё делалось штукатуркой с обратными уклонами. В мире такого нет. Петербург – город штукатурного барокко.

Еще у нас был интересный период историзма благодаря Российской империи. В конце XIX – начале XX века в городе построили буддийский храм, Египетский дом, сооружения в стиле неоклассицизма и позднего модерна. Была очень высокая планка эстетического качества, а разнообразие – имперское. Чего не скажешь о Скандинавии, допустим.

Россия всегда была многогранной, особенно перед революцией. А то, что строится сейчас, – большая проблема. Находясь в новых частях Петербурга, мы не чувствуем идентичности, не ощущаем, что находимся в Петербурге. Потеряна определенная культура. Строятся бюджетные дома, чтобы туда заселить побольше людей… А у нас есть невероятный ресурс, который мы не используем, – ленинградский конструктивизм, супрематизм.

– Куда пойдет Петербург в нынешнем веке?

– Есть целая история этих размышлений. В 1930-е годы было два плана: сухопутный и водный. Водный план – развитие Петербурга вверх по реке ансамблями. А второй путь – строительство более материкового города. Из оборонных соображений победил сухопутный план.

Сегодня ввысь надо расти в конкретных точках – например, в зоне пересечения Западного скоростного диаметра с кольцевой дорогой. Ведь высотки должны быть разумны. Сегодня уже какие-то смыслы появляются. Скажем, «Лахта Центр». Если и акцентировать что-то по высоте, то в таких узловых точках, осмысленно.

Сегодня большое дело сделано – волевым порядком ограничили в городе высоту в 40 метров.

– Какой город вам кажется самым интересным с точки зрения архитектуры?

– Петербург для меня самый красивый город. Мне нравятся города 2D. Петербург – именно такой. Мы живем, нам всё понятно, спокойно. А в Москву приезжаешь, садишься – и куда-то поехал: вверх-вниз… И твоя система координат разбалансируется. Москва – город 3D.

Знаете, в прошлом веке я поехал в Париж, это было мечтой. Приехал и был разочарован. В Лондон тоже съездил. Миф не всегда совпадает с реальной картинкой. Но, конечно, недооценивать эти города нельзя.

– Есть ли у вас в Петербурге место силы?

– Я очень люблю набережные, особенно нравится ходить по каналам – когда всё криво, я в восторге. Живу в центре с момента, как переехал в Петербург. Здесь вся моя жизнь. Мне кажется, достаточно просто выйти и прогуляться по Петербургу – и наберешься силы. Я пытаюсь больше ходить пешком. В Союз архитекторов, на работу иду через Летний сад, через Марсово поле, мимо Спаса на Крови…

– Вы счастливый человек?

– Я не задумывался на эту тему. Всё, что я мог в жизни, сделал. А что-то ведь и не смог. По крайней мере, я каждый день перед собой отчитываюсь: что напланировал, что сделал. Малыми шагами. Назад смотрю – удивляюсь.