– Амир, вы родились в Омске. Как проходило детство в Сибири? Что в нем было самым запоминающимся, дорогим?

– Полная семья, когда вокруг кишела безотцовщина. Сейчас это понимаю. Еще у меня шапочка была вязаная, синяя, из шерсти, я ее постоянно натягивал на лоб, чтобы снег сверху сильно не летел в глаза. Ее помню хорошо, как катался в ней с горки... Сейчас стараюсь не вспоминать ничего уже, только для работы. Если в воспоминания уходишь, то на одном чём-то не останавливаешься и лезешь в эту чащу дальше.

– Вы из татарской семьи? Были ли в семье национальные традиции?

– Да, по родословной чистые татары идут, с долькой карачаевцев. После 1930–40-х годов всё сильно теряется. По одной линии расстрелянные, по другой – погибшие на фронте.

Самое ценное, что сохранилось в памяти, это дедушка, с которым много времени проводили до его смерти. Он мне рассказывал что-то, отжимался со мной на спине в 85 лет. Силач такой, сухой и красивый. Он тот самый чудом выживший беглый ребенок. Толком о нем и не знаем ничего, так как он молчал. Просто жил, как поэты тридцатых годов, путешествуя и работая по всей стране, пока не добрел до Омска, где женился на троюродной сестре, моей бабушке. Скучаю по нему.

Мне нравилось, как в нашей семье всегда православные праздники с мусульманскими соединялись, потому что мы дружили с соседями. На Масленицу были блины, на Пасху яйца приносили, красили, на Курбан-байрам плов, бешбармак, манты из баранины. Часто в гостях был мулла, но батюшек не было.

Татары – это одна из тех спаек русского интернационала, когда все давние исторические конфликты полностью растворились в веках. Осталась дружба народов.

– В одном из интервью ваши родители упомянули, что в 11 лет вы выражали желание защищать русских в Донбассе. Что повлияло на формирование вашей позиции в таком юном возрасте?

– Я очень давно об этом конфликте знаю, но до сих пор разобраться в некоторых вещах тяжело. Он нечестный, наверное, по отношению к славянскому народу.

Я не знаю мотивацию нынешних добровольцев. Я столько не заработал за всё время войны, сколько единочасно выдают сейчас на руки. Но тогда вообще большинству – и мне в том числе – было всё равно на деньги. Приходили бизнесмены, чиновники... Я помню, мы с моим погибшим товарищем боялись, что «никуда не успеем». Ну молодые, нам по восемнадцать было, можно понять. Было ощущение, что вот эта толпа сейчас как накинется, всё сделает, и уже к концу контракта я домой вернусь. Оказалось сложнее.

– Амир, у вас, рожденного намного позднее 1991 года, есть ощущение расколотого пространства бывшей страны? Что для вас – распад СССР?

– Для меня это невыплаченные зарплаты, снижение статуса учителей до самой низкой отметки – ведь я сам из семьи преподавателей.

Забытые ветераны. Забытые профессора. Эхо девяностых до сих пор гуляет во дворах, где я вырос. Это хоть и небесный СССР – летовский, незримый, памятный культурой, – но он стал моим. Где-то доукрашенный, допридуманный. Но он уважал рабочий класс. Я помню, на построении, перед заездом на одно новое направление, нас осматривали на наличие нужного, сказали снять все шевроны. Я все снял, кроме флага СССР с каски. Ношу его, грязный, обшарпанный, но ношу. И так как нынешняя армия – по большей части – идентична в ощущении Отечества, то для нас непоколебима эта связь СССР и Российской Федерации.

– После школы вы поступили на филфак. Редкий выбор для молодого человека, обычно это «факультет невест». Вы – книжный человек?

– Если честно, у меня был выбор в армию идти сразу, попасть еще на осенний призыв. Но меня отговорили. А так бы успел побывать под Киевом, например, и застать еще те времена, когда всё же стволы и пушки решали больше, чем дроны.

В филологию как будто надо идти, как Мандельштам писал про поэзию, из какой-то рабочей среды, когда уже почувствовал, что такое ударно-спусковой механизм, что такое черная работа. Так будет больше выдержки и терпения ко всей учебе. Хочется снова поступить и учиться как человек. Но сложно с этим.

– В одном из интервью вы сказали: «На то, что я сегодня нахожусь на СВО, отчасти повлияла и литература». А какая именно, кто из поэтов и писателей сильнее всего повлиял на вас?

– Мне нравится читать служивших авторов, у них чуть другой строй письма, может быть. Я с большим интересом изучаю военные детали, описанные Толстым. Как вообще была устроена армия. Ищу авторов, которые мне близки в военной тематике.

В поэзии люблю Яна Сатуновского, схоже ощущение войны и позднего Павла Шубина.

Главным поэтом для себя считаю Бориса Слуцкого, в его стихах огромная любовь. Он был замполитом, кажется, батальона, и стихи его – бытовые, низовые, но светлые. Я обращался к нему за этот год чаще, чем к другим.

Из более ранней эпохи, кто носил форму, из правления Александра I, – Батюшков, Давыдов. Я их чувствую, по крайней мере. Но пока ближе Слуцкого найти никого не могу.

– Насколько я понимаю, родители без вашего разрешения отправили ваши стихи Захару Прилепину. Как вы отреагировали? Не обиделись, что за вашей спиной?

– Нет, конечно, это же всё им в радость. Деньги с труда – любимой. Гордость – родителям. Мне особо ничего не надо. Есть возможность поспать в тепле долго, поесть теплую еду – и это радость. Я не обижаюсь на близких в принципе и на людей вообще. Ссоры к добру не приводят.

В то время, помню, бегал к кому-то из соседей, у кого была тарелка спутниковая, интернет. Тогда еще никто не догадался использовать спутниковые системы, и реально было ощущение, что ты на той самой народной войне: нет связи, света, только ты, оружие и лес... Теперь у меня на фронте интернет быстрее в сто раз, чем дома, если есть бензин. А тогда я скачивал себе музыку и что-то почитать из стихов, так как проза в голову совсем не лезла. И было приятно, что меня заметили. Я не ожидал.

Потом, уже в отпуске, мы с редактором «КПД» Олегом Владимировичем Демидовым сидели и сутки редактировали мою книгу. Мы с ним дружим, он прекрасный человек и семьянин.

– Захар Прилепин в предисловии написал, что ваш «поэтический голос разом сложился в 2022 году, где-то под Кременной». Так и было? Вы можете вспомнить какие-то события, которые меняли вас, формировали этот собственный голос?

– В сборнике есть стихи и более ранние. У меня есть ряд трагедий в семье, что-то вынувших изнутри, дружеских трагедий, связанных со смертью, произошедших еще до украинского конфликта. Меня тогда это переклинило и разбило. По стихам можно понять всё.

– Вы уже больше трех лет в зоне боевых действий, в двух разных подразделениях. Боевое братство существует? Кто для вас люди, которые сейчас рядом с вами?

– В двух сильно разных подразделениях. Хотя и там, и тут – спецназ, что меня радует. Хоть и спецназ такой, который со временем превращается в пехоту. Фактически «Оплот», где я сейчас служу, держится во многом благодаря «Французу» (Сергей Завдовеев, один из ополченцев 2014 года, ныне полковник Росгвардии. – Прим. ред.), он очень много крутит механизмов в полку, чтобы всё работало на новый лад. В ряде юридических вопросов стало гораздо проще. Стали исправно зарплату платить, получил статус ветерана боевых действий.

Что касается боевого братства, то оно вроде и присутствует, но всё же это история, мне кажется, про тех, кто волен выбирать. Потому и слышал, что служба для некоторых – это воля.

Но у меня есть близкие люди, с которыми мне выпало жить бок о бок, чьи судьбы переплетаются с моей: кто-то ранен, кто-то погиб, кто-то жив. Я чувствую каждого из них глубоко внутри себя, продолжаю жить вместе с ними.

– А в «культурном тылу» кто самые важные и дорогие для вас из современных поэтов, писателей, музыкантов? Кого, кстати, на фронте уважают из современных представителей искусства?

– Из тех, кто у нас на слуху, среди включенных в литературный процесс, никого, конечно, не читают. У меня есть фотка «Рота на отдыхе». Там, конечно, не рота, а просто несколько мужиков, которые перед сном все смотрят социальные сети. Чем они отличаются от зумеров? Просто это самый легкий способ разгрузить мозг. Ну и кино, конечно, тоже.

Максимум про кого я слышал в разговорах, это были рэперы Eminem, Апачев и Рич. Чаще, конечно, Юрий Хой играет, чем звучат стихи Караулова, к сожалению. Я главный фанат Игоря Александровича Караулова.

– Что изменилось в вас за годы спецоперации?

– Я себя ощущаю сейчас не то чтобы механизмом, а этим фундаментом огромной страны, черноземом, где только-только геодезисты всё замерили. Я так и стал смотреть на вещи – больше как на огромное и постепенное.

Было много сломов внутренних, трещин таких огромных, которые удалось перепрыгнуть, подшить стальными нитками. Несколько раз чуть не шагнул в бездну – и в ту, которая на фронте, и просто в жизни. Чудом выкарабкался из всего этого.

Я не получил ни одного осколка за всё время боевых действий, во что сам не особо верю. Не хочу разбрасываться словами сродни «было много возможностей»... Я не люблю смерть, мне тяжело, когда кто-то умирает, когда кто-то получает ранения. Раньше бы я постучал по дереву, чтобы не сглазить, а сейчас смотрю на это спокойно. Просто так случилось, и я благодарен Богу за жизнь.

Благодарю народ, который не оставил армию. Благодарю женщин, плетущих масксети для военных. Преклоняюсь перед женщинами, ждущими своих мужей с фронта. Перед стариками, которых не уничтожила уродливая политика девяностых. Перед матерями, потерявшими сыновей на фронте. Перед воинами-стариками, воинами-интернационалистами. Перед редким добром – хрупким, как кости пальцев.