– Александр Борисович, откройте секрет: как театральные люди отмечают День театра?

– Большого секрета в этом нет. Празднование у нас заключается в работе. Праздник праздником, но мы продолжаем репетиции, подготовку спектаклей и новых программ. То есть он не вносит серьезные коррективы в рабочий процесс.

– А в целом за последние годы жизнь театра изменилась?

– Конечно, в первую очередь сказалась пандемия. Но как бы тяжело нам ни было на тот момент, мы старались не останавливать рабочий процесс. Спектакль должен состояться. Это обязательство входит в нашу профессию. Поэтому мы не отменили ни одного выхода на сцену – играли на то количество зрителей, которое было разрешено.

– Повлияли ли эти и другие события в мире на репертуар «Петербург-концерта»?

– Репертуарная политика обычно складывается на несколько лет вперёд. Исходя из того «творческого» портфеля, который у нас есть, а также пожеланий руководства и, безусловно, пожеланий, зрителей. Поэтому кардинальных перемен в репертуаре ввиду событий последних лет не было.

– Возможно, вы заметили, что у самих зрителей поменялись запросы? Какие-то темы стали более интересны?

– Мне кажется, что за всю историю мирового театра зрителей, по большому счету, интересуют одни и те же глобальные темы. Это взаимоотношения человека с человеком, мужчины и женщины. Вопросы дружбы, любви, преданности и предательства. Эти темы вечны. Они могут решаться в разных жанрах – музыкальном, пластическом, в драме и так далее. Но в первую очередь мы всегда стараемся говорить о человеке, о его выборе и общих ценностях, на которые никакая пандемия или другие события не могут повлиять. Они могут обострять восприятие, могут изменить взгляд на тот или иной аспект жизни. Но кардинально за последние 2000 лет, по-моему, ничего не поменялось.

– Сегодня все больше становятся популярными новые театральные жанры. Например, иммерсивные спектакли, перфомансы. Зачастую возникает ощущение, что их главная цель – это, скорее, провокация зрителя…

– Театр – это всегда провокация. Именно для этого мы сюда приходим – испытать чувства, эмоции. Для того, чтобы сопереживать. А для этого нужно зрителя спровоцировать. Что касается разных форм, которые сегодня появляются, то в целом я отношусь к этому положительно. Считаю, что театр должен быть разным. Главное, чтобы он был интересным для зрителей, ведь он очень важное звено в нашем деле. В первую очередь мы для него и работаем. Без зрителя спектакля быть не может.

– Что подразумевается под «провокацией»?

– Лично я под этим в первую очередь подразумеваю провокацию эмоций. Мы должны поспособствовать тому, чтобы зритель начал сопереживать героям спектакля. Для этого вовсе не обязательно прибегать к каким-то «крайним» мерам: кого-то раздевать на сцене, разводить на сцене огонь, или чтобы, грубо говоря, с потолка сыпались гвозди, или ходить босыми ногами по стеклу. Выглядит ли это эффектно? Да. Но зачем? Я недавно пересматривал спектакль Петра Наумовича Фоменко «Семейное счастье». Как он гениально выстроил спектакль, как гениально играют актеры! Я сидел и сопереживал. В театр я прихожу для того, чтобы сопереживать. Это и есть провокация. Да, для этого можно использовать разные формы и жанры. Но самое главное – что за ними стоит, про что они? Конечно, важно и то, как ты преподнесешь материал, насколько ты сам как режиссер или актер им проникся. Если искренне, тогда я, уже как зритель, верю и включаюсь в происходящее на сцене эмоционально.Это может быть преподнесено и через какое-то современное решение, но самое важное – правильно задать правила игры. Когда мы делаем это убедительно, зритель понимает эти правила и включается в происходящее на сцене. В каждом спектакле правила свои. Провокация быть должна, но не ради эпатирования зрителя. Я этого очень не люблю.

– Есть ли какие-то приемы, чтобы «достучаться» до сердца зрителей?

– Здесь все очень индивидуально. Чем измеряется искусство театра, актерское искусство? Только вкусом. Кому-то нравится один спектакль, а кому-то он не нравится. Кто прав? Все. Потому что у каждого свое видение. Я выстраиваю свои спектакли, исходя из своих ощущений, пытаясь предугадать внутренний монолог смотрящих их людей. Это гениально делали Георгий Александрович Товстоногов и Петр Наумович Фоменко. Это великие режиссеры, которые умели найти ключ к сердцу зрителя. А как это сделать? Если бы была написанная, четко выверенная формула, все бы были гениальными. Мы можем только стремиться к этому, работая и пробуя себя в разных жанрах. Будь то музыкальный жанр, пластический, драматический, клоунада, мелодрама и так далее.

– Таким образом, современный театр – какой он?

– Сейчас театр все больше стремится к эпатированию. Зачастую внешняя форма превалирует над внутренним содержанием. Кому-то это нравится. Я приверженец консервативного, психологического театра. Мне интересно, когда мы говорим про человека, а не про концепцию или про ту же иммерсивность. Современные жанры – как краска. Если есть необходимость, ее можно добавить, но это не должно быть самоцелью. У меня, по крайней мере, так не получится. У кого-то, может быть, получится. И слава Богу. Театр должен быть разным.

– Каких принципов вы, как режиссер «Петербург-концерта» и художественный руководитель музыкально-драматического театра «АРТ», в первую очередь придерживаетесь в работе?

– Преданность делу. Мы входим в состав «Петербург-концерта» уже восьмой сезон. Выпустили 18 премьер. Как режиссер я бы сказал, что к каждому произведению надо искать свой ключик. В первую очередь нужно не «перековеркивать» автора, что зачастую и делают, а пытаться найти в авторе то, что находит в тебе отклик. И тогда, может быть, это заинтересует артистов. А если это заинтересует артистов, то они, может быть, заинтересуют зрителя и тогда уже зритель, может быть, получит эмоциональное удовольствие от спектакля. Поэтому важно найти произведение, которое тебя сегодня взволновало, и собрать команду, которую удастся «заразить» этой мыслью, этой идеей. Если им это будет интересно, то тогда мы можем вместе что-то сделать. Иначе зачем вообще брать классические пьесы? Просто для того, чтобы одеть героев в современные костюмы? Это неинтересно. Я всегда в первую очередь стараюсь идти в глубину произведения. Ставлю спектакль про себя. Например, про осознание несовершенности своей души. С помощью спектакля я могу это высмеять. В первую очередь – в самом себе.

– Смех – как способ очищения или, скорее, горькая усмешка над попыткой это сделать?

– Как попытка очистить свою душу. А получится или нет – не знаю. Хотелось бы чувствовать, что с помощью каждого спектакля душа понемногу очищается. Но, к сожалению, это не всегда получается. Хотя, по большому счету, не мне об этом судить. Понимаете, сцена – это единственное место, где можно быть искренним. В жизни – нет. В жизни, если ты будешь искренним, то тебя либо примут за сумасшедшего, либо плюнут в душу. А на сцене, если ты будешь искренним, то тебе, может, даже поаплодируют.

– Как вы считаете, почему классические произведения до сих пор интересны для постановки в современном театре?

– Сейчас нас окружает очень жесткий, прагматичный мир. За последнее время у нас в драматургии пьес с каким-нибудь положительным современным героем практически нет. Почему все кидаются в классику? Потому что там есть про человека. Возможно, сказывается, мое субъективное восприятие театра. Кому-то же ближе тот театр, где все чаще ставят «проекты» – как это модно сейчас называть. Для меня спектакль – в первую очередь спектакль.

– «Модный» – значит в первую очередь эпатажный, а не наделенный смыслами?

– Не исключаю этого. Несмотря на то, что зритель всегда прав, он тоже за последнее время изменился. Эти перемены зависят от воспитания, от образования. Взять даже тех ребят, которые сейчас приходят поступать в театральный институт (Александр Исаков – заведующий кафедрой, профессор кафедры эстрадного искусства и музыкального театра РГИСИ. – Ред.). В этом году я буду набирать студентов на свой курс уже в пятый раз. И каждый раз мне все страшнее и страшнее. Они почти не читают, а если читают, то краткое содержание и в электронном виде. Они мало что знают. Они думают, что они «уже», а они пока даже не «еще». Общий уровень культуры падает. Поэтому важно, чтобы молодые люди вновь начали читать. Пускай в электронном виде, если им так удобнее, но читать внимательно, вдумчиво. Чтобы потратили свое время на общение с Достоевским, с Толстым, с Чеховым, с Пушкиным.

– Как с этим быть?

– Учить. Ограничить использование гаджетов на какое-то время. Люди ведь совсем перестали общаться. Сейчас даже преподавать стали в режиме онлайн. Это неправильно. Общение ученика с учителем должно быть непосредственно вживую. Особенно в нашей профессии. Невозможно через экран передать истинные знания и умения. Должен быть непосредственный контакт, передача энергетики. Общение глаза в глаза, а не с экраном ноутбука или мобильного телефона. Да, мобильный – очень полезное техническое средство, но оно полезно в разумных дозах и только для того, что нужно, а не для того, чтобы полностью заменять живое общение и вообще жизнь.

– Наблюдаете ли вы, что в студентов, которые сейчас будут выпускаться с вашего курса, за эти четыре года обучения удалось заложить что-то истинное и глубокое?

– Что-то удалось. Но этот курс попал в пандемию, поэтому считайте, что мы год пропустили. Хотя по возможности маленькими группами мы ухитрялись заниматься. Конечно, они поменялись, хотя и не до той степени, как того хотелось бы. Например, у тех студентов, которые учились у меня до пандемии, процесс обучения был более правильный и результативный.

– Подход к работе с молодежью со временем меняется? Или это всегда один способ коммуникации?

– Если говорить о методике, то у нас есть программа, по которой мы преподаем. В остальном какие-то вариации, безусловно, есть. Это зависит от индивидуальности ребят. Эти детали я уже смотрю в процессе обучения.

А кардинально что-то менять, потому что они такие, к ним нужен другой подход – такого нет. Скорее наоборот. Я им говорю: «Значит так. Вы поступили сюда по своему желанию. Чтобы начать обучение за оставшуюся часть лета к 1 сентября вы должны прочитать вот это, это и это. Буду спрашивать пересказ». Объясню причину, почему они должны читать. Дело в том, что есть два способа быть хорошим актером. Первый – личный опыт, на который ты опираешься. А у абитуриентов его еще практически нет, они только выходят в жизнь. Второй способ – ассоциативный ряд. Умение сопереживать. Если вы не можете сопереживать таким персонажам, как князь Мышкин, Евгений Онегин и другим, то ничего не выйдет. Вы должны хотя бы их знать, чтобы я мог работать с вами. Если вы и этого не знаете и жизненного опыта нет, то куда вы идете? В какую профессию? Зачем вам это надо? Отбор будущих студентов – это очень сложный процесс. Поэтому все туры, консультации я практически всегда провожу сам. Это как распределение ролей в спектакле, от которого зависит больше половины успеха. Если ты ошибся, то потом будешь мучиться. Поэтому режиссер, актер – это не профессии. Это способ жизни.

– Поговорим о репертуаре «Петербург-концерта».

– У нас достаточно большой репертуар. Это спектакли для взрослых и детей, музыкальные программы, кабаре-программы и так далее. Мы работаем в самых разных жанрах. Кроме того, у нас огромное количество коллективов: два оркестра, вокальные, инструментальные ансамбли, танцевальные коллективы, оперные артисты, драматические артисты. Сегодня при «Петербург-концерте» существует два театра. Например, в ближайшем будущем (вероятнее всего, в начале следующего сезона) в театре «АРТ» состоится премьера спектакля по повести Федора Михайловича Достоевского «Дядюшкин сон». Мы стараемся предлагать зрителям самый разнообразный репертуар: русскую и зарубежную классику, современную драматургию. Наша задача – предложить зрителям разнообразную палитру, а он вправе выбирать то, что ему по душе.