– Расскажите о жизни в оккупации?

– Я была совсем маленькой, когда немцы оккупировали Бельгию. Какие-то ранние воспоминания у меня остались, что-то удалось выяснить позже. Папу часто вызывали в фельдкомендатуру или гестапо, хотели арестовать. Каждый раз его защищал директор предприятия. Однажды родители решили попробовать добраться до Барселоны, где жил дедушка. Сохранился дневник моей мамы, там описывается ночь на границе и страшная бомбежка, которую мы пересидели в каком-то погребе. Утром вокруг был только разрушенный город. Тогда родители купили у кого-то старую коляску, стали возвращаться в Антверпен. Если туда ехали на поезде, то обратно пришлось возвращаться пешком, этот путь занял две недели.

Еще до оккупации к нам приехала бабушка, которая жила в Англии. Поскольку бабушка являлась подданной Великобритании, страны, находящейся в войне с Германией, мы скрывали ее присутствие, чтобы не забрали в гестапо. Когда к нам кто-то приходил, она должна была прятаться в шкаф. Незадолго до нашего ареста она умерла в этом шкафу. Потом я бывала в Бельгии, люди мне рассказывали, что родители искали способ похоронить бабушку. Сделать это было практически невозможно, могли выдать фашистам, что скрывали ее. Так, до нашего ареста, около двух недель, ее тело пролежало в шкафу.

Сам арест помню как сегодня. Был совершенно обычный день. Мы ждали папу к обеду, но он задерживался. Вдруг подъехала черная машина, оттуда вышли люди в форме и приказали собираться. Нас привезли в тюрьму гестапо. Как выяснилось позже, папа тоже был в той тюрьме. Фашисты сначала арестовали мужчин, а потом семьи, в тот день 63 семьи.

– Куда вас перевезли из тюрьмы?

– Мы попали в транзитный лагерь Мехелен, в народе его называли «бельгийский Освенцим», потому что большинство людей оттуда переправляли в Освенцим, где их уничтожали. Пробыли мы там недолго. Мужчин и подростков, прибывших с нами, отправили в Бухенвальд, один из крупнейших концентрационных лагерей на территории Германии, а женщин с детьми в лагерь смерти Равенсбрюк. В нашей группе были первые дети, доставленные в Равенсбрюк.

Когда нас вели от железнодорожной станции к лагерю, мама потеряла сознание и упала, меня увели дальше, тогда я поняла, что мама умерла.

– Что означает выражение «лагерные матери»? Вам довелось таких встречать?

– В лагере я оказалась под присмотром других женщин, которые подкармливали, и, насколько это было возможно, оберегали меня и других детей. Мы называли их мамами. Однажды одна из них спросила меня, хочу ли я увидеть маму? Представляете мое смятение, мама была для меня всем.

Хождение между бараками строго запрещалось, но, несмотря на риск, женщина провела меня к другому бараку и показала через окно. Выяснилось, что мама тяжело заболела и оказалась в туберкулезном бараке. Но она была жива! Мы были так близко и одновременно так далеко.

Женщины продолжали ухаживать за детьми. У меня было семь лагерных мам. Француженка, датчанка, еврейка, австрийка, никто не смотрел на национальность, люди поддерживали друг друга как могли. В концлагерь были свезены антифашисты, коммунисты, евреи из многих стран Европы.

Помню, как ко мне подошла одна из моих лагерных мам и сказала, что мою маму сожгли. Тогда я никак не отреагировала на это, просто оцепенела. Может, просто не поняла или уже была истощена морально.

Равенсбрюк – крупнейший женский концентрационный лагерь нацистов. Количество зарегистрированных заключенных за все время его существования составило более 130 тысяч человек. Из них свыше 90 тысяч уничтожено. По приказу коменданта лагеря, недовольного низкой скоростью расстрелов, в концлагере была построена газовая камера и крематорий.

– Что помните о нахождении в Равенсбрюке?

– Каждое утро и вечер всех узников выстраивали и проводили перекличку, если кого-то не хватало или ошиблись, иногда по три-четыре часа стояли. Нашим женщинам, уж не знаю как, удалось добиться, чтобы детей не выводили на построения.

Взрослых гоняли на изнурительные работы, дети оставались в бараках или около них. Смеяться или плакать, кричать строго запрещалось, иначе рискуешь получить удар плеткой от надзирательницы.

Голодали. Узникам выдавали небольшие кусочки хлеба, наполовину сделанного из опилок. Съешь этот кусочек и чувствуешь, что есть хочется еще больше.

Как-то весной я и еще несколько ребятишек сидели у барака и пытались тихонечко играть. Мимо проходила красивая, молодая, пышущая здоровьем и уверенностью надзирательница. Идеально подобранная форма, блестящие сапожки. Она идет, улыбается, а в руке несет сетку с белым хлебом и салом. Что такое сало, я тогда и не знала. Хлеб другое дело, о нем мы мечтали. Она стоит, красуется перед нами, а хлеб притягивает к себе, как магнит. Я и еще несколько детей встали вокруг нее в кружок, робко подходя ближе. Вдруг она размахивается и ногой, обутой в блестящий сапог, ударяет одного из малышей, который отлетает к стенке барака. Все разбегаются. А она опять стоит, улыбается и вертит сеткой с хлебом. Дети снова, как зачарованные, собираются вокруг хлеба в кружок – и очередная жертва получает удар каблуком. Так продолжалось еще какое-то время, пока ей не надоело забавляться над бедными голодными детьми.

Между тем, узницы не только подкармливали детей, отдавая последнее. Помню, худенькую французскую коммунистку Николь, заболевшую чахоткой. Каждый день мимо нее проходили остальные узницы, и каждая отламывала кусочек от своей мизерной пайки, чтобы помочь Николь укрепить силы и победить болезнь. Может, поэтому она и смогла выжить в итоге.

После того как маму сожгли, был период, когда охрана лагеря стала разыскивать меня, вероятно, хотели сжечь. Рискуя жизнью, женщины прятали меня, почти каждую ночь я жила в новом бараке, нередко скрывалась в туберкулезном, немцы боялись туда заходить. Однажды начался генеральный обыск. Барак, где я находилась, окружили эсэсовцы с собаками и автоматами. Одна из женщин спрятала меня в мешок, взвалила на спину и, проходя мимо охранников, что-то сказала, мол, это грязные бинты или что-то подобное. Не знаю, но это спасло меня. Через какое-то время в лагерь привезли еще детей, и я затерялась в их массе.

– Как произошло освобождение узников?

– Незадолго до этого дня мы увидели в небе советские самолеты. А спустя несколько суток нам заявили, что лагерь эвакуируют. Потом уже я узнала, что около 20 тысяч уцелевших узников вели к морю, чтобы утопить. По пути тем, кто не мог идти, стреляли в затылок. Это был «марш смерти».

Ночью где-то поблизости загрохотал бой, а наутро мы обнаружили, что охрана сбежала. Мы не знали, что делать и куда идти. Меня взяла русская женщина Олимпиада Черкасова, и дальше мы прошли долгий путь через фильтрационные лагеря, где взрослых проверяли.

Сам Равенсбрюк был освобожден в конце апреля 1945 года. Советские танкисты ворвались на территорию и предотвратили готовящийся подрыв концлагеря, где еще оставалось около трех тысяч узников, не способных ходить, и медицинский персонал из числа узников.

Я же в итоге оказалась в брянском детдоме. Я не помнила свою фамилию, записали как Никифорову.

Помню, как встречали там Новый 1947 год. Это был первый праздник за мою жизнь. Я сидела возле печки, смотрела, как горят дрова, и вдруг поняла, что именно фашисты сделали с моей мамой. Тут я закричала, плакала, и никто не мог меня успокоить.

– Вам удалось узнать, что случилось с отцом?

– В 1961 году в Москву приехала делегация узников Равенсбрюка на встречу узников нацистских лагерей, там мне удалось встретиться со своими лагерными мамами, которые после долгих поисков помогли мне найти отца. Он пережил концлагерь и уехал в Сан-Паулу в Бразилию.

После преодоления многочисленных административных преград мне дали разрешение на выезд к нему.

Узнает ли он меня, узнаю ли его, все же 20 лет не виделись. Иду в аэропорту и слышу крик «Стелла!», смотрю – там стекло прозрачное, но непробиваемое – и стоит отец. Еще полчаса томительного ожидания на прохождение таможни, и мы встретились.

Отец показал дневник матери, за день до смерти в концлагере она написала: «Моя красивая и смышленая дочка, моя лапочка, как я рада, что могу хотя бы изредка видеть тебя, знать, что ты жива. Я сделала тебе подарок, ленточку из фольги, ее тебе передадут в барак».

После встречи с отцом Стелла Никифорова вернулась в Ленинград. Она является руководителем Санкт-Петербургской региональной общественной организации бывших малолетних узников фашистских концлагерей «Союз».

Справка: по данным комитета по социальной политике Санкт-Петербурга, на сегодняшний день в Северной столице проживает 7,1 тысячи малолетних узников концлагерей, гетто и других мест принудительного содержания, созданных фашистами и их союзниками в период Второй мировой войны.