twitter Created with Sketch. vk Created with Sketch. facebook Created with Sketch. Light Created with Sketch. exclusive Created with Sketch. right-arrow copy Created with Sketch. Shape Created with Sketch. Rectangle Created with Sketch. Artboard Created with Sketch. full Created with Sketch. 733614 copy Created with Sketch. 118731 Created with Sketch. accept-circular-button-outline Created with Sketch. fail Created with Sketch. Shape Created with Sketch.

Статья

Татьяна Герхен: Тяготы перелегли на мои плечи

"Петербургский дневник" публикует воспоминания жительницы нашего города Татьяны Герхен, встретившей блокаду ребенком.

Я коренная петербурженка. И родители, и деды, и бабки – все родились здесь. Такие вот глубокие петербургские корни. 

Дед мой, Николай Григорьевич Егоров, был известным физиком и в последние годы жизни работал вместе с Менделеевым, был его помощником в Палате мер и весов. У нас была няня, которая воспитывала еще мою маму и ее брата. Няня после революции осталась в нашей семье и умерла от инсульта в 1941 г., за 2 месяца до войны. Она была нашим ангелом-хранителем. Если бы она не умерла перед самой войной, может быть, мы бы и выжили все, потому что мама была неприспособленной к жизни – все делала наша няня Аня. 

Двадцать второго июня 1941 г. мы были в Лесном (нынешняя Сосновка). Там жили наши родственники. Тогда, до войны, Сосновка являлась дачной местностью. 

У наших родственников был очень хороший, большой, настоящий приемник. Ночью они включили его и услышали речь кого-то из немцев, говорившего по-русски о том, что они идут к нам в Россию освобождать нас от большевистского ига. Я этого не слышала – спала.

В день, когда началась война, была чудесная погода. Солнце. Все вышли в сад и кидали друг другу мячик со словами: "Вот тебе бомбочка, а вот тебе бомбочка...". Ведь мы поначалу думали: ну что такое война? Мы немцев всех прогоним. Считалка у нас была шуточная: "Внимание, внимание: на нас идет Германия". Это все было шуткой, забавой. 

В начале войны мы должны были эвакуироваться, но не успели – немцы перерезали дорогу. Мы вернулись домой, в свою квартиру, и остались там. 

Отец и мать пережили революцию в Петрограде и знали, что такое голод, поэтому, вернувшись, стали деятельно пытаться купить что-то из еды, понимая, что блокада – это ужасно. Мама покупала в аптеках гематоген, много какого-то овсяного кофе. В магазине, где продавали фураж для скота, покупали дуранду – такие желтые плитки... А потом мы с отцом ездили на трамвае на огороды под Ленинградом. Урожай там уже был собран, но кое-где турнепс остался, где-то – кочерыжки от капусты. Мы все это собирали, отвозили домой, где мама варила, солила – в общем, заготавливала. 

Мы жили на Васильевском острове на пятом этаже большого углового дома. Из окна мне хорошо было видно небо. Уже в сентябре я видела немецкие самолеты. Пятый этаж был последним, и мы дежурили на крыше – сбрасывали зажигательные бомбы. 

Мама надевала на нас с папой шапки-ушанки, и мы ходили ночью на крышу. Было так красиво, я никогда раньше на крыше не бывала. Было совершенно не страшно, а очень интересно. 

Но потом мама сказала: "Нет, Таню я туда не пущу. Мужики пускай идут". Вскоре крышу пробило, и мы все равно ходили эти зажигалки тушить, потому что, если бы мы этого не делали, первой загорелась бы наша квартира.

У нас была большая черная тарелка-репродуктор. По ней мы услышали, как сбили самолет над Таврическим садом, потом что-то еще в газетах читали. И все равно думали, что Советская армия немцев прогонит, тем более что по радио об этом говорили такими бодрыми голосами. 

До войны отец работал архитектором, но в блокаду такие специалисты были не нужны, поэтому он устроился куда-то грузчиком, чтобы получить рабочую карточку. 

А мама была до войны заведующей библиотекой. Библиотеку тоже закрыли, и она оказалась иждивенкой. Так и жили – наши с братом дет­ские карточки, у мамы иждивенческая, у папы рабочая. А потом, после Нового года, у него сил не осталось работать, и все домашние тяготы перелег­ли на мои плечи: ходила за водой, за дровами, выносила всякие помои. С пятого этажа спускаться, кстати, с каждым днем было все тяжелее.

Потом, помню, стали мебель продавать. На дома вешали объявления: "Меняю на продукты мебель". 

Пришел к нам мужик, здоровый такой, мордастый. Буфет, говорит, мне нужен. А буфет у нас был чудесный, большой, дубовый, с рельефами, с дверцами очень красивыми. Посмотрел, говорит: "Да, пожалуй, мне подойдет. Я вам за него пол-литра подсолнечного масла дам. Хватит вам?".

 А что делать? Сказали, что хватит. Он три дня вывозил его по частям – буфет разбирался, – а потом дал нам пол-литра масла. И ушел. А масло оказалось машинным. И все равно мы на нем что-то делали.

В блокаду я ходила в школу до 10 января 1942 г. 

Именно в этот день в наш дом попал снаряд, все стекла вылетели, и нужно было срочно что-то делать. Переселяться всем в самую маленькую комнату, уплотняться... 

Тут уж было не до школы, хотя в школе нам давали банку какой-то бурды из дрожжей вроде супа. Шрот это называлось. 

Люди начали умирать в декабре. Отец мой продержался до 28 марта. Он умер в своей кровати. А мама умерла 20 апреля, через месяц. 

В апреле нас эвакуировали в Ташкент, посадили в теплушки, и мама умерла уже там, когда подъезжали к Череповцу. 

По вагонам ходили санитары, выносили умерших. Маму похоронили в общей могиле в Череповце. 

Тогда там был ров, а сейчас над этим местом стоит каменная стела, где написано: "Здесь похоронены ленинградцы. 1942 год". 

Отец тоже похоронен в общей могиле где-то на Смоленском кладбище. Но если документы о маминой смерти у меня есть (когда она умерла в теплушке, я отдала пришедшим людям ее паспорт), то об отце сведений никаких нет. 

Отец умер в самом конце марта, к нам пришли из ЖАКТа, тоже взяли его паспорт и, я подозреваю, использовали его для получения продуктовых карточек на апрель, а паспорт потом просто порвали.

Эвакуировались мы 12 апреля 1942 г. Сначала по Ладожскому озеру, потом в теплушке. 

Можете себе представить: лед таял, вода стояла сверху, и мы ехали по озеру, а колеса наполовину в воде. 

И вот яркий солнечный день, мы ехали и видели оставшиеся от бомбежки дырки во льду и плавающие по верху фуражки: грузовик уходил под воду, а фуражки людей всплыли. 

Но никого это не пугало, все были фаталистами, думали: "А вдруг в нас не попадет?" – и ехали. 

В эвакуацию в Ташкент мы с младшим братишкой ехали полтора месяца. Когда узнавали, что поезд идет не туда, вылезали на любой станции, сидели на своих тючках и спрашивали, что пойдет на Ташкент. 

Люди нам помогали, несколько раз мы пересаживались из эшелона в эшелон, даже в военном эшелоне один раз ехали. В дороге эвакуированных кормили – мы предъявляли на вок­залах эвакуационное удостоверение, а нам давали какую-то еду. 

Когда мы с братишкой до­ехали до Ташкента и поселились у знакомых, те вызвали врача, и он сказал: "Ну, эта девочка, конечно, не жилец. У нее дистрофия последней стадии. А мальчик, может, жить еще будет". А я как-то выжила.

Девятого мая 1945 г. наши знакомые, у которых мы жили в Ташкенте, послали нас с братом на базар купить рис, чтобы сделать праздничный плов. 

Базар в тот день был невероятным: эта всеобщая радость – и узбеки, и русские... Люди на улицах целовались, обнимались. И День Победы мне запомнился вкусным пловом.