twitter Created with Sketch. vk Created with Sketch. facebook Created with Sketch. Light Created with Sketch. exclusive Created with Sketch. right-arrow copy Created with Sketch. Shape Created with Sketch. Rectangle Created with Sketch. Artboard Created with Sketch. full Created with Sketch. 733614 copy Created with Sketch. 118731 Created with Sketch. accept-circular-button-outline Created with Sketch. fail Created with Sketch. Shape Created with Sketch.

Статья

Дайли Брейдис: Вокруг рвались снаряды

"Петербургский дневник" публикует бесценные воспоминания людей, переживших блокаду Ленин­града. Дайли Робертовна Брейдис – автор публикуемых сегодня воспоминаний. Она родилась 1 декабря 1922 г. в Латвии. В два года с семьей переехала в Лен­область. Окончила ЛГУ. Работала в Латышском государственном университете.

В начале июня 1941 г. я, студент­ка II курса геофака Ленин­градского государственного университета, успешно сдала шесть экзаменов и уехала отдыхать к родным на станцию Толмачево. Там 22 июня и услышала по радио речь Молотова о нападении немецких войск на нашу страну. В августе поехала в Саблино, где должна была пройти практику.

Первого сентября пришла в университет на занятия. Выяснилось, что лекции читать некому – профессуры нет, все разъехались. На первом этаже Главного здания собралась толпа растерянных студентов. Из них ректорат совмест­но с парткомитетом сформировал три отряда для отправки на оборонительные работы. 

Мой отряд направили на Гореловский аэро­дром близ Красного Села. 

Немцы бомбили и обстреливали его, а мы засыпали воронки и выравнивали летное поле. 

Заслышав гул подлетающего немецкого самолета, мы бежали на окраину аэродрома и прятались в траншеях, а чаще попросту навзничь ложились на землю. 

Дней через пять нас перевели в менее опасное место. Мы стали вырезать куски дерна и маскировать ими уже вырытые ленинград­скими женщинами зигзагообразные траншеи. С немецких самолетов на нас сбрасывали издевательские листовки. Помню такую: "Ты не плачь, товарищ Сталин, что отдали город Таллин. Чечевицу до­едите – Ленинград, Москву сдадите". А мы скандировали: "Чечевицу доедим, но Ленинград не отдадим" – и рвали листовки. 

Через день или два обстрел территории стал непрерывным. Окопницы и мы, студентки, засели в траншеях. Около полудня мимо нас пробежал какой-то командир, крича: "Что вы тут сидите? Бегите, немцы уже в Красном Селе!". И мы побежали по пашням и огородам, а вокруг рвались снаряды. К счастью, из студенток никто не погиб и не был ранен. Добежав до Лигово, сели в трамвай и приехали в город, грязные и чумазые. 

Отдохнув у сестры в доме на Невском пр., я отправилась в свое студенчес­кое общежитие. Выяснилось, что жить там невозможно: все окна, выходящие на пр. Добро­любова, были выбиты ударной волной во время бомбежки территории зоосада и Госнардома, а пол усыпан осколками стекол. При­шлось собрать вещи и поселиться у сестры.

В октябре 1941 г. я поступила на двухмесячные курсы медсес­тер. Эти курсы были настоящим испытанием на прочность. Мы, курсант­ки, были голодны, мерзли в не­отапливаемой аудитории. Я сдала все экзамены на отлично и получила квалификацию медсест­ры военного времени.

Самое трудное испытание наступило в декабре. В семье сестры не было никаких припасов. Сестра, ее демобилизованный после тяжелого ранения муж и я получали по 125 граммов хлеба. К концу декабря я так ослабла, что с большим трудом могла принести бидон воды из проруби на Фонтанке или сходить за кипятком в дом, расположенный на другой стороне Невского пр. Вскоре в него попала бомба. Тогда и позже, во время бомбежки Куйбышевской больницы, наш дом ходил ходуном, но в бомбоубежище я не спускалась, так как уже знала, что от прямого попадания там не спасешься.

Двадцать седьмого декабря 1941 г. я получила повестку, предлагавшую явиться в военкомат Куйбышевского рай­она. Сразу отправилась туда, предъявила свой паспорт и через 15 минут вышла оттуда без паспорта, но с командировочным предписанием прибыть в эвакогоспиталь (ЭГ) №1444 на углу Малого пр. и ул. Красного Курсанта на Петро­градской стороне. Около 15.00, надев на себя все самое теп­лое, что у меня было, я вышла из дому. Трамваи и автобусы уже давно не ходили, улицы были занесены снегом. Даже на Невском пр. вместо широкого тротуара была лишь узкая тропинка между валами снега. Стоял сильный мороз, но ветра не было.

В декабре немцы город уже не бомбили, а только обстреливали поочередно все районы. В тот день в центре и на Петроградской стороне было тихо, глухие разрывы снарядов слышались лишь со стороны Выборгского района. Я шла очень медленно, и, когда подошла к госпиталю, уже стемнело. На всем пути мне встретились всего несколько человек.

Предъявив часовому коман­дировку, я прошла в канцелярию. Заведующий делопроизводством взял бумагу и сразу отвел меня на кухню, расположенную в полу­подвальном помещении. Там пос­ле ужина выскребали большой котел, и мне дали несколько ложек теплой каши. Наутро началась моя военная служба, длившаяся 3 года 8 месяцев и 14 дней.

Меня определили на 3-е хирургическое отделение. Моими напарницами стали две студентки IV курса математического факультета. Нам отвели пост в физкультурном зале, где койки стояли так плотно, что между их рядами было всего 50-60 сантиметров. 

В госпитале лежали раненые, совершенно истощенные голодом. У некоторых была уже необратимая стадия дистрофии, и медперсонал, как ни старался, спасти их уже не мог. Помню фамилию первого умершего на моем посту – Менсутин. Я горько плакала, а через месяц или полтора привыкла и перестала рыдать. 

Работали мы сутки через сутки, очень уставали, но духом не падали. Летом 1942 г. крупных военных операций на Ленинградском фронте не было, и госпиталь почти опустел. Вы­свободившихся сестер послали на заготовку дров и сена для госпитальных лошадей. Около недели я проработала на сенокосе в Сертолово, затем меня забрали в город и отправили на курсы помощников методистов лечебной физкультуры. В июле и августе училась по­близости от гос­питаля в громадном здании курсов усовершенствования медсостава. Дальше были курсы методистов, после окончания которых в награду получила путевку в санаторное отделение ЭГ №2163 на Политехническом пр., где отдыхала две недели.

Вернувшись в свой госпиталь, узнала, что его отправляют на расформирование куда-то на Волгу. Меня же назначили старшим методистом ЛФК в ЭГ №1449 на ул. Герцена, 58. Раненых в нем пока не было, я занялась его обустройст­вом. И вдруг мы услышали по радио, что войска двух фронтов начали операцию по прорыву блокады. Начался аврал: раненых везли и днем и ночью, все палаты и нары были заполнены, так что пришлось ставить койки и на лестничных площадках. Я работала то в приемном покое на регистрации, то в операционной.

В день, когда было объявлено о прорыве блокады, я, после двух длительных операций надышавшись парами эфира и хлороформа, еле добралась до казармы, плюхнулась на койку и уснула мертвецким сном. Поэтому я не была очевидцем того, как ленинградцы праздновали прорыв блокады. От артиллерийского салюта в казарме сотрясались стекла в окнах, выходящих на ул. Герцена. Соседки по комнате занавесили окно у изголовья моей койки шинелью. Наутро только и было разговоров, что о салюте, о радости, испытанной ленинградцами.

В мае 1943 г. мне присвоили звание младшего лейтенанта административной службы. В июне 1944 г. госпиталь перебазировали на Карельский перешеек в Терийоки. Мы лечили раненых, штурмовавших линию Маннергейма и сражавшихся за Выборг.

В ноябре 1944 г. госпиталь свернули, погрузили в эшелон и отправили на 3-й Белорусский фронт, который первым вступил на территорию Германии.

После Дня Победы нас отправили на 2-й Дальневосточный фронт: 27 суток мы ехали через всю страну. Пока госпиталь разворачивался в Биробиджане, я по заданию эвакопункта с двумя автоматчиками сопровождала груз (в основном бочки с веществом, обез­зараживающим воду) для госпиталей, размещенных по берегам реки Сунгари. Плавала на самоходной барже, а когда возвратилась в Биробиджан, война уже кончилась, я демобилизовалась и продолжила учебу в университете.