twitter Created with Sketch. vk Created with Sketch. facebook Created with Sketch. Light Created with Sketch. exclusive Created with Sketch. right-arrow copy Created with Sketch. Shape Created with Sketch. Rectangle Created with Sketch. Artboard Created with Sketch. full Created with Sketch. 733614 copy Created with Sketch. 118731 Created with Sketch. accept-circular-button-outline Created with Sketch. fail Created with Sketch. Shape Created with Sketch.

Статья

Григорий Ястребенецкий: "Главное, чему меня научила война, – это ненавидеть войну"

Память о войне и блокаде стала главным вектором творчества народного художника России Григория Ястребенецкого. Кроме памятников на линии обороны Ленинграда им создано множество монументальных работ на эту тему в разных городах бывшего СССР и Европы.

Известный далеко за пределами России петербургский скульптор Григорий Ястребенецкий за долгую жизнь в искусстве создал огромное количество монументальных работ и скульптурных портретов, связанных с военной славой нашего города и памятью о тех, кто эту славу добывал. Мальчишкой он стал солдатом одной из самых страшных мировых войн, умирал от дистрофии в блокадном Ленинграде, но выжил и с боями дошел до Восточной Пруссии. 

И в канун девяностолетия он сохраняет благородную стать петербургского интеллигента, являя собой «особый тип горожанина, легко отличимый, но постепенно исчезающий», – как написал о нем в своей книге замечательный художник и друг Виктор Цигаль. Надеюсь, что кто-нибудь из коллег по профессии догадался вылепить портрет Григория Даниловича, ведь самый честный из художников – Время хорошо потрудилось над этим и в старости красивым лицом, выражающим спокойное достоинство, артистизм, доброту и скромность. Лицом счастливого человека.

"Петербургский дневник": Григорий Данилович, как возникла в вашем творчестве военная тема?

Григорий Ястребенецкий: С тех пор как я еще трехлетним стал рисовать войну на тетрадных листках в клеточку, хотя где я ее мог тогда видеть? И никак не предполагал, что тема войны станет сквозной в моей жизни.

"Петербургский дневник": Вы ведь пошли на фронт, не дождавшись совершеннолетия?

Григорий Ястребенецкий: Окончив сразу две школы – общеобразовательную и среднюю художественную при Академии художеств – я с моим товарищем уже в июне 1941-го пошел в военкомат, чтобы попасть на фронт добровольцем, но по возрасту нас не взяли. Однако уже через пару дней меня вдруг вызвали на медкомиссию, так я стал солдатом. Нас собирались отправить в школу политсостава под Ельней, но в эту группу я не вошел, что спасло мне жизнь: два моих товарища уже через 3 недели погибли там. В составе запасного минометного полка я провел в Ленинграде самые страшные блокадные месяцы. Не люблю вспоминать это тяжкое время. Мы страшно голодали, из-за худобы я даже не мог сидеть на твердом стуле: кости буквально прорезали кожу. Не передать словами, что мы испытали – это надо пережить. По странному совпадению мне в ту пору попалась книжка Гамсуна с рассказом «Голод» с поразительно точным описанием состояния голодающего человека.

"Петербургский дневник": Что из того периода особенно врезалось в память?

Григорий Ястребенецкий: Мы настолько ослабели, что за скудным довольствием на всех по очереди отправлялся один из нас. Каждому полагалось полкотелка крапивного супа и крошечная пайка хлеба. Кстати, в декабре из черного он вдруг стал почти белым: кажется, потом ректор Ботанического института за «разработку» этого хлеба из целлюлозы получил Сталинскую премию. Голод менял сознание. Однажды меня отправили получить на всех американский плиточный шоколад. По возвращении я услышал от сослуживцев: «А вот мы сейчас посчитаем, сколько кусочков не хватает..». И я понял: если бы число «не сошлось», меня бы попросту убили…

В конце декабря с дистрофией второй степени меня отправили в эвакогоспиталь, который располагался в лавре. Больные лежали там не на кроватях, а прямо на носилках. Каждую ночь от голода умирали по 2-3 человека. Потом к пайку прибавили одну галету: может, она меня и спасла. После госпиталя я попал в 8-й дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения, с которым дошел до Восточной Пруссии.

По дороге меня ранило под Нарвой. Вот такая невеселая у меня была юность. Я до сих пор так и не научился танцевать: молодость пришлась на войну.

"Петербургский дневник": А каким запомнился блокадный Ленинград?

Григорий Ястребенецкий: Когда еще были силы ходить, я отправился с пакетом в другую часть. Транспорт уже встал, и по занесенному снегом Невскому едва передвигались закутанные люди. Не один-два, как показывают в фильмах про блокаду, а десятки везли саночки с умершими. В начале войны пару раз меня отпускали домой, и из окон нашей квартиры на Невском, 20, я видел, как из Эрмитажа на грузовиках вывозили в эвакуацию рулоны картин. А потом, когда на крыше Строгановского дворца разрывались снаряды, осколки летели в нашу квартиру, и все книги на стеллажах были пробиты и посечены этими осколками. Отец и мать к тому времени уже воевали. А еще раньше я помню черный дым над горящими Бадаевскими складами, помню, как горел Гостиный двор… Мы тогда гасили зажигательные бомбы на крышах и верили, что все это не надолго. Но вышло иначе.

"Петербургский дневник": Какие черты сформировало в вас это время?

Григорий Ястребенецкий: Если говорить о самой войне, то к ее обыденным тяготам я быстро привык. Спать в снегу, не бояться оглушительных залпов зенитной пушки, не содрогаться, когда под разведенным костром из-под снега вытаивали тела убитых. До сих пор, ложась спать, я привычно складываю свои вещи так, чтобы с закрытыми глазами можно было быстро вскочить и одеться. 

Близкие говорят, что я умею в жизни и творчестве «держать удар». Думаю, это тоже одно из военных приобретений. Но самое главное, чему меня научила война, – это ненавидеть войну.

"Петербургский дневник": Но и помнить ее. Недаром вы не только народный художник РСФСР, но и заслуженный деятель культуры Польши, награжденный престижными премиями европейских государств. Какие живые впечатления воплотились в ваших мемориальных композициях, установленных во многих городах Европы? Есть ли там узнаваемые фигуры? 

Григорий Ястребенецкий: Со временем стало ясно, что во всех моих композициях на военную тему присутствует образ молодого солдата, похожий на автора. Причем для меня это не сразу стало очевидным. 

А самая первая моя композиция, созданная еще на первом курсе Академии художеств, куда я поступил после войны, называлась «Солдат, который отогревает котенка». Был такой реальный эпизод. И уж конечно, когда я воевал, то и представить себе не мог, что буду когда-нибудь делать памятники для Германии и обрету там стольких друзей. День Победы застал нашу часть в Прибалтике. Не зная о конце войны, я с изумлением увидел, как на территорию части въехал фургон с немецкими номерами, из него выскочили два симпатичных немца в синих комбинезонах, которые знаками стали спрашивать, где можно набрать воды. Я им показал по карте дорогу, а потом испугался, не разгласил ли я военную тайну. Это была моя первая встреча с живыми немцами: прежде я видел только убитых. К счастью, тяжелые впечатления блокады и войны меня не ожесточили. Родные и знакомые находят мой характер вполне сносным. Видимо, этому способствует любимая работа, которая остается главной жизненной потребностью.

"Петербургский дневник": Говорят, что часто вы работаете совершенно бесплатно.

Григорий Ястребенецкий: Это правда. Но работа мне всегда в удовольствие.

"Петербургский дневник": Тут вы похожи на своего соседа и давнего друга Даниила Александровича Гранина, которому неловко выслушивать слова благодарности за написанные им книги.

Григорий Ястребенецкий: Да, я много раз лепил его портрет. После возвращения Гранина из Австралии я шутки ради изобразил его в виде кенгуру, который раскладывался как матрешка. Это удивительная личность и замечательный писатель. Только очень честный и мужественный человек мог создать «Блокадную книгу». Она развенчала множество мифов. 

"Петербургский дневник": Вы ведь создали более 250 портретов людей искусства и известных политиков, многие из которых были вашими друзьями. Кто сейчас на очереди?

Григорий Ястребенецкий: Мои последние работы – это скульптурные портреты вице-президента Академии наук Некипелова и философа Степина для галереи почетных докторов в Университете культуры. А сейчас готовлю трехчастную композицию с условным названием «Война и плен» для академической выставки, которая по традиции каждый год проходит в Москве. А когда работа вернется в город, ее увидят петербуржцы. К тому же я в свободное время стал писать: выпустил в прошлом году книгу воспоминаний «Нас осталось мало» – про войну, про блокаду и послевоенную жизнь. А сейчас пишу нечто вроде исповеди старого скульптора – еще не знаю, что из этого выйдет.

"Петербургский дневник": Где вас застала весть о снятии блокады?

Григорий Ястребенецкий: Мы тогда сидели в землянках на берегу Невы под Шлиссельбургом. Оттуда и начался наш поход на Запад. А немцы – вероятно, прослышав о нашем наступлении, – ушли, и мы почти беспрепятственно дошли до самого Кингисеппа. 

"Петербургский дневник": Вы отмечаете блокадные даты?

Григорий Ястребенецкий: Меня иногда приглашают выступать в эти дни с воспоминаниями, но, честно говоря, это было такое тяжкое время, о котором хочется забыть. Но жизнь и ответственность перед новым поколением мне этого не позволяют.

  • Текст
  • Татьяна Позняк